Стихи гумилева которые легко учатся 12 строк

Шорт-лист Конкурса к 125-летию Мандельштама C 26 октября по 5 декабря на сайте Фонда «Новый мир» проходил Конкурс к 125-летию со дня рождения Осипа Мандельштама. В Конкурсе приняли участие 103 автора, которые предоставили 107 эссе. По результатам Конкурса был сформирован шорт-лист. В него стихи гумилева которые легко учатся 12 строк 20 финалистов Конкурса. Победители будут названы не позднее 15 декабря Финалисты в порядке поступления эссе на Конкурс - указаны номера общего списка участников : 1. Александр Моцар Далее эссе приведены под номерами из общего списка поступивших на Конкурс. Демьян Фаншель «Я пью за военные астры. » Здесь важны фотографии, поэтому. Три года подряд, - нет, ну — три стихи гумилева которые легко учатся 12 строк подряд! И не было ручки. А ведь — очевидное! Не только в результате стаканчика. Кстати, если очевидное долго не публиковать, оно обязательно будет обнаружено другим. Твоё, ставшее родным — будет отловлено в ноосфере кем-то, присвоено и усыновлено. Стихи гумилева которые легко учатся 12 строк три-то года — ясен пень. И, всё же, что поделаешь: вспомнил только сейчас. Бог, конечно, любит троицу, но четыре — платоновское число. Сию же минуту ринулся гуглить. А если — так?. В основном, везде — вот это: «Смысл первой строки стихотворения Мандельштама «Я пью за военные астры…» остается недостаточно выясненным. А если — выпить!? Да как же это. Как - в простом и ясном Мандельштаме — заблудиться в первой строчке. В первых военных днях и месяцах самой Первой Мировой войны. В стихи гумилева которые легко учатся 12 строк и первых победах. В наступлениях и взятии городов. Например: август 1914-го, Галицийская битва: «21 августа русские войска заняли Львов, 22 августа — Галич. Что, - не было салюта в Российской империи? Военный салют — глазами молодого акмеиста. Взрывы астральных соцветий в тёмном небе лета господня 1914-го: «Я пью за военные астры. » Далее — по строчкам — вниз, в довоенную, до 1911-го, Европу одного студента-возвращенца. Это потом он, буквально через год, орфеем будет спускаться — дальше, за грань - к кольчецам и усоногим. А пока: «Я пью за военные астры, за все, чем корили меня: За барскую шубу, за астму, за желчь петербургского дня. За музыку сосен савойских, полей елисейских бензин, За розы в кабине ролс-ройса, за масло парижских картин. Я пью за стихи гумилева которые легко учатся 12 строк волны, за сливок альпийских кувшин, За рыжую спесь англичанок стихи гумилева которые легко учатся 12 строк дальних колоний хинин, Я пью, но еще не придумал, из двух выбирая одно: Душистое асти-спуманте иль папского замка вино. Простой и ясный Мандельштам Строчки: «. Потому что не волк я по крови своей И меня только стихи гумилева которые легко учатся 12 строк убьет. Мандельштам, «За гремучую доблесть грядущих веков. »- завели сегодня в бедной моей голове мандельштамовский органчик. Не прекращавший греметь «доблестью грядущих веков», пока не обратился к Великой Сети: узнать в каком году было написано это стихотворение. Только начался поиск — на экране, случайно мелькнула, попалась на глаза одна бумажка лат. Которой в этому году исполняется восемь веков. И которую впору опять распространять в былом отечестве в тайных списках. В 39-й статье Великой Хартии Вольностей Magna Charta сказано: «Ни один свободный человек не будет арестован или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, или каким-либо иным способом обездолен, и мы не пойдем на него и не пошлем на него ИНАЧЕ, КАК ПО ЗАКОННОМУ ПРИГОВОРУ РАВНЫХ ЕГО его пэров и по закону страны». Выделено мной — Что-то общее — в прочитанном с небольшим интервалом. Вдруг — щёлкнуло: родственные слова и смыслы вошли в пазы. Увидел как это сделано. Просто и ясно, в отблеске бритвы Оккама. «И меня только равный убьёт. », — казалось слегка нарочитым. Казался надменным весь запрокинутый профиль Мандельштама. «Верблюдика» - по выражению наблюдательного Катаева-старшего. Чужаку запросто кажется надменным профиль испуганного верблюдика. Стоящего, закинув в ужасе голову, перед тёмным, омерзительным, удушающим временем. Надо помнить, где учился Мандельштам — до того, как пришла тьма и поглотила время. В знаменитом Тенишевском он учился. Уже тогда — не только постфактум — известном. Разгорающемся добротном очаге культуры. В Сорбонне курс проходил. В Гейдельбергском университете полировал, штудировал. Не может быть — три раза не может быть! Magna Charta — для первородных. Не в этом дело. Не зачитывать же Хартию — пушкиноведам в шинелях. Не читать же о правах стихи гумилева которые легко учатся 12 строк воронежским костоправам. О праве первородства — рано постаревшего еврея. Со вскинутой, в гордом ужасе, головой. Но, - чеканно, сохраняя дух и букву: «Потому что не волк я по крови своей И меня только равный убьет. » Это — заклинание. И да не поможет никому бог! Звезда и жертва Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма. За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда. Так вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима. Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда. И за это отец мой, мой друг и помощник мой грубый, Я — непризнанный брат, отщепенец в народной семье — Обещаю построить такие стихи гумилева которые легко учатся 12 строк срубы, Чтобы в них татарва опускала князей на бадье. Лишь бы только любили меня эти мерзлые плахи! Как нацелясь на смерть, городки зашибают в саду, Я за это всю жизнь стихи гумилева которые легко учатся 12 строк хоть в железной рубахе И для казни петровской в лесу топорище найду. Самые загадочные вещи — сгустки прозрачности. Что может быть таинственнее невидимки? На поверку "Сохрани…" — совсем не темное, хотя, кажется, вполне "каббалистическое" стихотворение. Вот некоторые конспективно размашистые смычки. Несчастье и дым вот откуда: дёготь — смолистая и пригорелая жидкость, выгоняемая из бересты огнем. Важно: дёготь связан с письменностью, не столько потому — что чернильно черен, сколько потому, что возгоняется из бересты-бумаги — огнем, т. Семь плавников Рождественской звезды — Отражение в глубинной плахе — кольца суть ярусы сруба, сужающиеся в перспективе глубины: голова заглядывает в колодец так же, как ложится, заглядывая в смерть, на плаху. Днем в колодце можно увидеть звезды. Кстати, проекцию рыбы на сефиротическую схему не видел никогда, хотя сейчас такой способ кажется очевидным. Начала этой новой стихи гумилева которые легко учатся 12 строк были разработаны Брунеллески и находятся в базисе мысли Возрождения о божестве перспективы. Следовательно, составленные срубами городки зашибаются прихотью биты — длани Всевышнего, т. Ниневия, Содом, и прочие ветхозаветные казненные города. И еще — может быть, впрочем довольно поверхностно, в стихи гумилева которые легко учатся 12 строк интертекста, пренебрегающего причинно-следственными связями: "городки зашибают в саду" стихи гумилева которые легко учатся 12 строк стук крокетных молотков в саду в том эпизоде, кульминационном, "Митиной любви", где Митя от боли решает умереть — от любви. Если понимать христианство как проекцию на деле — инверсию света иудаизма на языческую темень возможно, что проекция искажена настолько, что источник не подлежит восстановлению, хотя вряд лито "заглядывание в колодец" есть казнь Логоса, жертвоприношение ради Просвещения, света Речи, которая сохраняется благодаря жертвованию. Один из цадиков, отражая адаптированность христианства к язычеству — в противоположность иудаизму, сказал так: "Чтобы рубить лес, берут топорище из того же леса". Кстати, о "казни петровской" см. Царь "прорубал просветительское окно" каким топором? В "Шлюзах" по царскому приказу европейского английского ирригационного инженера кат в кремлевской башне казнит без топора, но тем же методом прорубания: в рифму к уже прорубленной Европе. Но главная "каббалистическая" составляющая стиха — в вертикальном, структурированном ярусами сруба, кольцами древесной плахи — Языка, — движении Духа. Итак, наш личный подстрочник смысла "Сохрани мою речь навсегда…" таков: звезда «Лань чувствует» Трудность для читателя поздних мандельштамовских стихов вызвана, на мой взгляд, только одним обстоятельством — непривычной точкой, из которой стихи гумилева которые легко учатся 12 строк поэт. Эта непривычность точки отсчета в произведении искусства — точки, открывающей реальность в столь странном ракурсе, что привыкшие к некой «прежней» точке отсчета воспринимают эту иначе увиденную реальность как самую небывалую фантастику или как агрессию по отношению к реальности, ее взлом и разлом, или как авторскую «невнятность» — так вот, эта непривычность есть основное свойство всего того искусства, которое, собственно, является искусством XX века, а не почему-либо залетело в него из века, скажем, XIX-го. Гениальный мандельштамовский старший современник Франц Марк мечтал написать картину «Лань чувствует». Мне мандельштамовская точка видится каким-то образом аналогичной той, из которой писал бы свою картину Франц Марк. Для Франца Марка суть этой точки — что видно на многих его осуществленных картинах — в соединении внешнего и внутреннего пространств изображаемого субъекта понятно, что для художника, мечтающего написать картину «Лань чувствует» - лань, прежде всего, не объект. О той же точке соединения поэта или — лирического героя, который здесь — как чувствующая лань, а поэт — как художник, то есть — то запредельное пространство, та чаша — или — то чувствилище, где соединение внешнего и внутреннего лани или лирического героя и происходиттак вот, о точке соединения с предметом, переставшим быть объектом, раскрывающим навстречу раскрывающемуся поэту пространство своего чувствования, как представляется, говорит и Пастернак в «Волнах»: Перегородок тонкоребрость Пройду насквозь, пройду, как свет. Пройду, как образ входит в образ И как предмет сечет предмет. И далее, там же, о предмете как о субъекте: Зовите это как хотите, Но все кругом одевший лес бежал, как повести развитье, И сознавал свой интерес. Он брал не фауной фазаньей, Не сказочной осанкой скал, — Он сам пленял, как описанье, Он что-то знал и сообщал. Предмет перестает быть объектом созерцания, он становится субъектом объятия, соития которое и есть познание — познание по причастностивследствие чего все происходящее предстает в образе — но в частичном образе — так себя мы можем увидеть извне лишь частью если не использовать зеркало ; так того, кого обнимаем, мы не можем рассматривать целиком — но зато мы можем услышать, как стучит его сердце. Противостоящие друг другу поэт и реальность перестают отражаться друг в друге а именно объективирующее отзеркаливание и позволяет нам построить свой целостный образ и воспринять целостный образ отъединенного объекта — но, вместе с тем, они перестают и друг другу противостоять. И вот если читателем эта точка нащупана — мандельштамовские образы становятся, во-первых, очень опознаваемыми, а во-вторых — почти навязчиво реалистичными. При этом смыслы торчат из них, примерно как плоскости из образов Франца Марка — дивных граненых алмазов, где каждая плоскость — встреча, пересечение, сдвоенное строенное, счетверенное присутствие ранее закрытых друг для друга пространств. Пароходик с петухами По небу плывет, И подвода с битюгами Никуда нейдет. И звенит будильник сонный — Хочешь, повтори: — Полторы воздушных тонны, Тонны полторы. И, паяльных звуков море В перебои взяв, Москва слышит, Москва смотрит, Зорко смотрит в явь. Только на крапивах пыльных — Вот чего боюсь — Не изволил бы в напильник Шею выжать гусь. Сон стихи гумилева которые легко учатся 12 строк первых двух строках, на первый взгляд, легкий и почти безмятежный — о движении по небу на облаке «голосистых и задиристых» — петухов, поэтов. О том, что они могут двигаться, куда захотят — их средства передвижения не этим всем, что на земле, обеспечиваются и не от этого зависят. Петух поет, разгоняя мрак, или знаменует рассеяние мрака «За то, что я руки твои не сумел удержать» 1920петух — «глашатай новой жизни», «обряд петушиной ночи» - обряд ночи, которая перестала быть ночью, освещенная пусть и пожаром; обряд начала пути после пожара и разрушения города, когда поднимают «дорожной скорби груз» «что нам сулит петушье восклицанье, когда огонь в акрополе горит» «Tristia» 1918. Поэт — петух, и стихи гумилева которые легко учатся 12 строк его именем можно перекликаться в наступающей тьме, оно может стать путеводным во дни катастроф. Позже в русской поэзии петухи будут в ночи читать белые стихи в последнем противостоянии ночи, захватившей все время человеческого бытия, а Петушки станут местом, где не отцветает жасмин и не умолкают птицы — то есть местом райской остановки времени, местом вечного света — вопреки сменяющимся вокруг дню и ночи, лету и зиме. И, однако, этот пароходик с петухами — еще и небесная проекция земного философского парохода, тех, стихи гумилева которые легко учатся 12 строк все же успел улететь и ныне недостижим для недоброй тяжести. Дальше в том же сне подвода с битюгами конечно, аллюзия и на Достоевского и на Некрасова, а пожалуй что и на Ницше, обнявшего лошадку, избиваемую извозчиком за то, что не могла стронуться с места — стихи гумилева которые легко учатся 12 строк замолчавшему после этого навсегда обнявшего лошадь — и утратившего петушиную способность петь и прогонять тьму — так вот, подвода — не движется. То есть — возможен проход и переход по небу, но не возможен — по земле; по земле проход закрыт, утяжелен пробуждение: «полторы стихи гумилева которые легко учатся 12 строк тонны» — это словно воздух-то и давит на землю, он-то и не дает двинуться битюгам не забитой какой лошаденке — битюги с места не могут сдвинуться, как прежде забитая и лядащая. Волен голос поэта — но неподвижно его тело лошадь — древнейший символ тела человеческого. Волен поэтический дух — но неподвижно тело страны. Воздух — незаметное, но незаместимое условие стихи гумилева которые легко учатся 12 строк. Воздух не небо — на небе Господь и ангелы Его, на небе — петушиная свобода, в воздухе — духи злобы поднебесныя. Те, против которых не попрешь незаместимое условие существования, тяжесть и давление воздуха — как и давление взгляда Москвы; под тяжестью стихи гумилева которые легко учатся 12 строк и под тяжестью взгляда замирает подвода с битюгами, не справляется и народ ломовые лошадикоторый тянул всегда…. Паяльные звуки — это, конечно, радиоприемник это тогда вообще неотделимые друг от друга понятия: приемники ломались часто — а чинили их паяльниками, проводки соединяли, контакты. Воздушная тяжесть была — здесь воздушные звуки — как бы из тяжести рождающиеся — и, возможно, эту же тяжесть и создающие. Это в каком-то смысле — одно и то же; тяжесть духов злобы — она теперь слышна, она и есть явь; а небесный пароходик — сон и мечта, но и одновременно — явней явного. Не даром с него все и начинается. Там поэт — петух — то есть птица, сражающаяся с нечистью и прогоняющая ее своим пением — а на земле поэт разве что — гусь гусь — да хоть как главный символ «Арзамаса», что уж, конечно, помнил Мандельштам — гусь, возможно, спасший Рим, солнечная птица, борец за свет, как и петух. Но на земле, под давящей тяжестью от которой свободны были петухисражаясь сам, шипением гусь встречает нападающих — и при этом буквально «выжимает» в землю шею если кто-то это видел, он поймет, что это предельно точное описание движения — так, словно шея движется механически, от процесса шипения. Но — где паяльник — там и напильник напильником зачищают контакты, прежде чем паять, напильник обеспечивает работу радио, он орудие — но и оружие этого радиоа напильники часто ломаются их выбрасывают пыльная деревенская крапива маркирует место — всегда — куда что-то выбрасывают; а место, куда выбрасывают — это место нечистое, преимущественно обитание духов злобы хоть помойка, хоть кладбище — во всех языческих религиях, и стихи гумилева которые легко учатся 12 строк культурах, изживающих в себе христианство — тоже; у иудеев — безусловно. А у напильников острые концы, и если вот гусь так стихи гумилева которые легко учатся 12 строк, а там под ним — напильник — то он шею-то и пропорет, пока сообразит, что своей угрозой нападающему сам себя убивает. Поэт — легкий петух в небе, тяжелый гусь на земле. Его небесная песнь свободна и неуловима, его земная песнь, как гусиный шип, кажется ему последней защитой, а становится — последним приговором. И пусть он этого еще не знает, но — чувствует. Голубая эмаль и синие листья. Мандельштам приветствовал стихотворение Гумилева "На далекой звезде Венере" 1921как оказалось, приветствуя прощально. В этом приветствии - не только восхищение, но и продолжение разговора, начатого стихотворением "На бледно-голубой эмали. Ключ к этому стихотворению - посвящение месяца Апреля Венере, при распределении месяцев по планетам; Венере, сменяющей Марса месяц Март и находящейся в тени Сатурна. Средние века связывали aprilis c Афродитой, даже часто писали как aphrilis. Именно тема связи Афродиты и синевы "Останься пеной, Афродита" мучила молодого Мандельштама, и разрешилась в этом стихотворении. Сюжет стихотворения пересказывается так: в Апреле так ясно в небе, что видны даже тонкие ветки деревьев; именно в этот момент прозрачности взгляда мир становится искусственным как во многих стихах Камня, начиная с "игрушечных волков"а рисунок говорит уже не о жизни природы, которая невольно клонится в сторону смерти, а о способности искусства остановить смерть. Разыграна астрологическая апрельская ситуация: Венера выходит из-под власти Марса, смерти, и как раз требует меткого рисунка, точной прорисовки, способной преодолеть гнетущее влияние мыслей Сатурна. Но непонятно, на чем выполнен рисунок: на фарфоровой тарелке или на стекле? Или это просто кракелюры фарфоровой тарелки вызывают в памяти рисунок по стеклу что было бы плоско без дополнительных пояснений? Алхимия отождествляла действие планеты Венеры с коагуляцией, застудневанием отсюда эмаль, как раз результат застудневания стекловидной массы ; то, что в современной химии считается образованием сетчатой структуры. Символом такой Венеры была роза, пример кристаллизации. Тогда как Сатурн отвечал за сублимацию, возгонку, иначе говоря, за творчество. Тогда сюжет оказывается совершенно ясен: коагуляция есть передача вещества под власть Венеры, "незаметно вечерели" - переходили под власть Венеры как вечерней звезды. Коагуляция создает сетчатую структуру, и при этом является образцом точности, меткости и тарелка, в которую бьют стрелой, и меткость стрел Амора - ассоциации, поневоле приходящие на ум вопреки сюжету. Наконец, художник руководствуется сатурническим тяжелым вдохновением, и при этом оказывается избранником Венеры. Для осмысления этого отношения между творческим помутнением и любовной меткостью важен "Роскошный часослов герцога Берийского", прекрасно известный культурным людям того поколения хотя бы по известной обложке журнала "Весы", куда попал Октябрь как месяц весов и Скорпиона. В изображениях месяцев Часослова календарная сетка буквально выводится на тверди, идет дугой над бытовыми сценами; а сцена Апреля - сцена помолвки, предания невесты во власть Венеры. К сожалению, тому поколению не был известен другой великий календарь XV в. В нем власть Венеры над Марсом изображение Триумфа Венеры дополняется образом Трех Граций - в крайнем правом углу, будто подсматривающий Сатурн: образом сублимации возгонки желания в стихи гумилева которые легко учатся 12 строк алхимическом кубе, от красоты огня через желание к удовольствию как и трактовались три Грации в ренессансном неоплатонизме: красота, желание, стихи гумилева которые легко учатся 12 строк. Из этой фрески вычитывается, что сублимация - не главное в искусстве, по пространственному угловому расположению она принадлежит области тяжкого Сатурна, а не изящной Венеры. Но неожиданно обращение Мандельштама не только к Ренессансу, но и к Каббале, где напротив друг друга на дереве Сфирот находятся две Сфироты: хокма мудрость, мужчина зиждется на звезде Нецах, отождествляемой с Венерой, а бина понимание, женщина - на власти Сатурна, и эти Сфироты преодолевают тяготение своих звезд. При этом бина называется властью прозрачности, стихи гумилева которые легко учатся 12 строк, воздержания, полной ясности понимания, что вполне может быть передано образом стеклянной тверди. Тогда как хокма - это как раз начало художества, которое должно, согласно каббалистам, ограничиваться ясностью разумения. Переводя на язык Мандельштама, рисовать надо на стеклянной тверди. Такая усложненная каббалистическая картина, где есть Венера, Сатурн, бина и хокма одновременно, позволяет не сводить творчество к сублимации и точнее соотнести сублимацию и коагуляцию. Художник, исходящий из любви к Венере, может достичь сублимации при этом видеть перед собой он будет не Венеру, а Сатурна! И тогда это будет уже не просто стихи гумилева которые легко учатся 12 строк Венеры, но торжество Венеры и ее алхимической розы известной хотя бы в варианте Тициана как прозрачного кристалла, настоящая встреча с Венерой. Настоящее искусство - коагуляция, а не сублимация. Чтобы выйти из под гнета Сатурна, нужно не "творчество" оно и есть гнет Сатурна, "музыка от смерти не спасет"но коагуляция, кристаллизация мыслей, образование точных "кристаллических нот" под знаком Венеры. В стихотворении прямо идет, как всегда, спор Мандельштама с символистским пониманием художника как свободного во вдохновении, но ограниченного в употреблении символов. Поэт в тени вдохновения, но свободен, как только достигает понимания вещей. В стихотворении Гумилева, где солнце алхимической возгонки еще "пламенней и золотистей", где все согласные расплавились, структуры распались и остались только гласные, мы видим ту же алхимию: коагуляцию как вечно длящееся сплавление огня и воды "ночью пламенеют, как лампады"отождествление сублимации с благой смертью "превращаются в пар воздушный", который к тому же оказывается золотым. Художник Гумилева уже осуществил забвение печальной смерти, так как на самой Венере сублимация-смерть - только эпизод в постоянной золотой стихи гумилева которые легко учатся 12 строк жизни. ОМ письмо к портрету В этот день, куда не полезу, за что не возьмусь, всюду натыкаюсь на твой замысел о кривой воде под эгидой камня, оцифрованных, как умноженный в процессе возвращения дар в пользу фонда неспящих, но пьющих фактический иллюзорный римский эфир с доминантой звука леденящей струны внутри шелеста оперенных строф. Грубый наивный малыш, я полоскаю яблоки стихи гумилева которые легко учатся 12 строк в гибком периметре твоего три дэ, чья доминанта отталкивает и влечет, как мучительный механический неограниченный рай в запредельном ничто с акцентом «надо быть там». Да ну и ладно, ничего не хочу! Ведь есть твоя внутриутробная долгота, чему я латентный хорист. Куда уж мне за тобой, ведь ты новейшая допотопная птица без ног, которой нельзя присесть, чтоб устало поспать, отдохнуть и поесть, но которую и сегодня просят лететь от туда сюда, просвещая наш путь, выдавая мысли в кредит просто так, словно пищу, которую не избежать, как голодный день, которому быть и чьей участи не миновать. Ты проронил все слова, не прося и рубля взамен, а лишь ушные раковины стен, где хрустальный транш и поющий терн, а еще поцелуй, плюс горячие насосы сердец. Уплотняя горлом эфир, проронил, публикуя, тем самым, будущих книг дрова для родного тепла без огня. Проронил, как пшено, в те края, куда не ходили Милле и одержимый Ван Гог, а точнее их персонаж, состоящий из размазанных евро маслин на мешковине холста с подноготной цветастого масла. Но стихи гумилева которые легко учатся 12 строк раньше казалось, что ты шел путем зерна, как Владислав, но ты был сам у себя в крови, как правдивый изящный теленок на холодном полу с подстилкой из соломинки с умыслом Саломеи в угоду Иродиаде. Так твоя голова и по сей день то в профиль, то в фас… нашим мыслям каркас. У тебя все как-то взаправду и налегке, даже сытно и без диет. Ты весь аккуратный и броский, как два в одном, как царь Соломон, чья креативная мать в лице страны позаботилась о еще не родившемся сыне, проглоченным славой отца, как удавом, но если на наш евразийский манер, то ты проглочен рукавом, как обрусевшая шапка без головы. И кому тебя противопоставлять? Кому, кроме как не тебе самому? Ведь даже если и ссылаться на источники, питавшие тебя, то мы наблюдаем лишь то, что это был ваш обмен, где источники нуждались в тебе не меньше, чем ты в них, о чем знал именно ты и догадливые знайки из последних в твоем роде, ведь кислородная маска нуждается в живом лице, стихи гумилева которые легко учатся 12 строк церковь в Отце. И здесь признаюсь, что хотел удалить последнюю строчку, стихи гумилева которые легко учатся 12 строк избежать спекуляций, но сомненья уступили Ему. Прости, твои цитаты — это я, в том смысле, что это как бы про меня, про тот поток, что годы меня носит. Хотя я их лишь чуточку касаюсь, с тем и блуждаю, мацая смартфон, вещами фаршируя рюкзаки, завися от горячего картона очередной бигмачной обеих размалеванных столиц. И вот уже, как данность, сформирован во мне библейский софт, тобой начитанный к мелодии латинского квартала без запаха претензий и вражды. Ворованный сюжет твоей природы, украденный остаток языка, присвоенный участок твоих взглядов и ломтик застекленного вдовства. Все это да, но есть еще кариатиды и неприкаянная правая щека. Твое лекало, словно паутина, определило путь многих из нас. И вот традиционно, как всегда, одевшись не по погоде и стихи гумилева которые легко учатся 12 строк по моде да не осудят исключительныемы носим в себе твой чип Лаокоона, чей импульс согревает и претит триумфально умирать во сне на яву. Так и продолжаем мы свой путь кто в чем, но не в том, в чем мать родила. И вот невыносимо длинный путь с дистанциями от корки до коркинапоминающими вордовские пробелы вместо мраморных ниш для частей тела, коими заполняют исторический слалом нутра общей истории, откуда даже эху нет возврата, куда нас приглашают отдыхать, тем самым удобрять собой сюжеты. Ведь что с того? Какая разница для бывших, отслуживших и шедших вон? Сопротивление бессмысленно для тех, кто всласть сопротивлялся, кто удостоен был терпеть, кто был раним своей малюсенькой победой. Уже сегодня мы можем наблюдать конец Стихи гумилева которые легко учатся 12 строк. Хотя ты видел в одиночку больше, чем кто-либо. Но после твоего исчезновения мы упражняем себя в новом ремесле «смотреть, как ты». И вот итог ретроспективной сделки: канонизация потерь. Отсутствие венчает боль и лиру. Хотя уже давно больную лиру заменил калаш, что всегда хладнокровен и безотказен, как вымысел о социальной свободе. Да, собственно, вымысел и есть то, ради чего весь этот паркур, где век веку — ухо, где в очередной раз обнулили историю, как если б удалили комиксы, оставив лишь постер глянцевых столиц в периметре воздушного пространства. Но неизменным остается то, что от Варшавы до Владивостока гудит вагонная полость, стуча зубами колес на стихи гумилева которые легко учатся 12 строк и лоскутном диалекте. ТЕМ, КТО ЗАПЕРТ ВНУТРИ КАТАСТРОФЫ Парадигмы Тютчева и Мандельштама Блаженство понимающего созерцания Смутные времена впечатляют своими неординарными возможностями. Одна из них — обновление личного катастрофического опыта. Делается это благодаря нашей погруженности в катаклизм и «включенному наблюдению» за ним. Одновременно для нас резко возрастает ценность экстрим-впечатлений тех, кто уже побывал в исторических провалах и к кому мы, запертые внутри катастрофы, питаем невольное чувство духовного родства. Возьмем две парадигмы отношения творческого духа к катастрофе. Одна из них, тютчевская, пришла к нам из позолоченно-посеребрённого XIX века. Другая, мандельштамовская, пожаловала из железного XX века-волкодава. Мы помним утешительный рефлексивный пассаж из «Цицерона» мудреца Тютчева: Блажен, кто посетил сей мир В его минуты роковые! Поэт вспомнил знаменитого римлянина. У него великий оратор сетует на избыток тяжких впечатлений. Он - свидетель политических потрясений, гражданских бурь, надвигающегося конца империи, заката «звезды ее кровавой», погружения государства во мрак небытия. И на фоне этих мрачных констатаций — парадоксальное резюме о блаженстве, дарованном зрителю всего этого ужаса. Разумеется, речь идёт о крайне специфическом блаженстве, доступном не многим. Оно — сугубо интеллектуальное, рождающееся на острие пронзающего проникновения в скрытую суть происходящего. Понимающее созерцание рождает чистую интеллектуальную радость от прочтения зашифрованных смыслов разворачивающихся катастроф. Однако вместе с блаженными созерцаниями приходит отнюдь не блаженный опыт. Он жесток, травматичен, трагичен. Но его приходится принимать, впитывать, делать своим и нести в себе вплоть до последнего вздоха. Избавиться от него также невозможно, как живому человеку невозможно освободиться от переливающейся внутри него крови. Шум катастрофического времени То, о чем размышлял Тютчев в «Цицероне» было Мандельштаму ведомо. Он знал блаженство понимающего созерцания, искупающего те безмерные унижения, оскорбления и страдания, на которые были обречены все, кто оказался внутри катастрофы в роли ее жертв. Катастрофа отняла у Но какое-то время это блаженство оставалось при нём. Оно стоило того, чтобы ради него рисковать свободой и жизнью. Оно увенчивало личную картину мира И из этого демонического месива творческий дух стихи гумилева которые легко учатся 12 строк и выплавлял звонкие, как бронза, строфы. А они даровали искупающее блаженство. Но ему, увы, не дано было удержаться на острие духа. Оно оказалось побеждено отвращением и выдавлено страхом. А, уж, они норовили диктовали свои правила — не видеть, не помнить, не говорить вслух: Не говори никому, Всё, что ты видел, забудь — Птицу, старуху, тюрьму Или ещё что-нибудь… Или охватит тебя, Только уста разомкнёшь, При наступлении дня Мелкая хвойная дрожь. Нарастало желание впасть в «глухоту паучью», стать инфузорией. И это было лучше, нежели ощущать себя мыслящей тварью, дрожащей отвратительной «мелкой хвойной дрожью». В «Разговоре о Данте» Чтобы так видеть, мыслить и писать, мало быть поэтом. Надо быть Мандельштамом и жить среди людей с красными от бессонницы глазами стервятников, присягнувших аду и уже готовых обеспечить разъятие материи на атомы. «Власть отвратительна, как руки брадобрея» В злодейском 1933 году В этом образе сконцентрировалась суть мироощущения певца, постоянно чувствующего, как вдоль его беззащитного певческого горла хладнокровно разгуливает взад и вперед чужая, безжалостная рука, вооруженная стальной бритвой. Во всей мировой поэзии трудно найти более впечатляющий образ тактильного взаимодействия художника с властью. Это даже не предельный, а запредельный модус недолжных, почти инфернальных отношений. Поэту страшно говорить о нём, но мрачный афоризм рвётся из него. И строка о руке брадобрея впархивает, подобно случайной птице, в италийский пейзаж и усаживается внутри занятного рассказа о любезном Ариосте. Она надеется остаться незамеченной, но не тут-то было. Читатель, спокойно скользящий взглядом по чудным строкам о далёком мире, вдруг наскакивает на образ руки с бритвой, ударяется о него так, что его разум и душа чуть не опрокидываются навзничь от сногсшибательной силы неожиданного напоминания об убийственной реальности. Строке не удалось затеряться в пространствах нарочито многословного стихотворения. И вот пронеслась череда десятилетий, а поэтическая миниатюра о каком-то там Ариосте, неведомом современному массовому читателю, остаётся одной из самых читаемых из-за одной-единственной строки. Образчик натуралистического символизма остаётся более, чем уместным déjà vu для всех, кому волею исторического рока суждено иметь дело с по-прежнему здравствующими брадобреями, злорадствующими рукосуями, натачивающими свои бритвы. Между тем, катастрофа, свидетелем которой был Она не остановилась на границах его «я», а всё решительнее напирала, надеясь прорваться сквозь них. Подобно петле, она затягивалась на поющем горле. Стихи гумилева которые легко учатся 12 строк, вмешавшийся в жизненный и творческий процесс, всё более походил на «сумасшедшего с бритвою в руке». Блаженствовать уже не получалось. Сжималась от ужаса душа, останавливалось сердце, захлебывались песни. Строфы теряли былую упругость. Век-волкодав как будто вырывал из них живые куски. И тогда являлись изуродованные строфы-калеки с сочащимися кровью разрывами смыслов. «Всё лишь бредни, шерри-бренди, ангел мой» Наступил момент, когда для В груди прикипела слеза. Чую без страх, и чую, что будет — гроза. Кто-то чудной меня что-то торопит забыть. Душно — и всё-таки до смерти хочется жить. Жить хочется, даже если мир превратился в тюрьму. Страх душит и обессиливает, но парализовать творческий дар он не может. И временами прорывается нечто удивительное и неожиданное, никак не соответствующее духу тюрьмы, шаловливое, проказливое и кажущееся почти безумным: Я скажу тебе с последней Прямотой: Всё лишь бредни, шерри-бренди, Ангел мой. Однако это не поэтическая шалость. Это мятеж человеческого, слишком человеческого против бесчеловечного, слишком бесчеловечного. Это революция достоинства против засилья злобы и тьмы. Это свидетельство непобеждённости того, кто наглухо заперт внутри катастрофы. Это восстание живой жизни против мертвой смерти. Это всплеск радости, разрывающей тусклую пелену зловещего убожества. Это побег души из земного ада. Это открытие, близкое к откровению: ведь на самом деле весь этот бесовский морок есть только бред. И наши души непременно очнутся. Рано или поздно от «бредней», из которых сложилась эта странная и страшная земная жизнь, ничего не останется. В почти моцартовском мотивчике проговаривается вердикт злу. В строках, кажущихся незатейливой песенкой, сосредоточивается предельная, «последняя прямота», с которой исповедуется Богу душа, еще не видящая Его, но уже узнающая ангела в любимом существе: «Всё — бред и морок, мой ангел! «Так почему же все-таки Мандельштам? » Может быть, это точка безумия, может быть, это совесть моя, узел жизни, в котором мы узнаны и развязаны стихи гумилева которые легко учатся 12 строк бытия. Недавно мне довелось побывать на просмотре фильма «Сохрани мою речь навсегда. », снятого к 125-летию поэта. Техника, в которой сделана картина, — на стыке анимации, преимущественно кукольной, и стихи гумилева которые легко учатся 12 строк — показалась оригинальной. К сильным сторонам, безусловно, относится и работа актеров, озвучивающих фильм. А вот содержательная часть вызвала вопросы. На зрителя как снежный вихрь обрушиваются обрывки стихов и воспоминаний, одна картинка молниеносно сменяет другую. Как отмечает в своей рецензии Антон Долин, «строки торопясь накатываются друг на друга, как волны. Смешиваются эпохи, путаются участники, некоторых из них предлагается узнать в лицо без пояснений и титров — да ведь эта кукла Аня, вероятно, Ахматова, а эта кукла Коля, кажется, Гумилев? Стихи гумилева которые легко учатся 12 строк распутать этот клубок Ариадны, как прочесть этот список кораблей не до середины, а до финальных титров, ничего и никого не забыв и не перепутав? » Все это оставляет впечатление бессвязности. Конечно, знаток творчества Но не уверена, что не искушенный в его поэзии читатель а таких, думаю, абсолютное большинство даже среди людей образованных, просто многие постесняются в этом признаться потянется после просмотра этого фильма к томику Мандельштама и захочет понять, почему же его речь так важно «сохранить навсегда». Симптоматичной была и последовавшая дискуссия. Ведущая вечера спросила режиссера, «почему же именно Мандельштам». Ответ был весьма неопределенный, что-то типа: «Странный вопрос, а почему бы и нет. » А между тем этот вопрос, который Сергей Аверинцев вынес в название своей статьи, опубликованной в «Новом мире» в 1998 году, сегодня стал как никогда актуальным. В современной России, страдающей от социальной аномии, людям необходимо предложить идеалы, точку опоры для позитивного и глубинного самопознания и позитивной же идентификации. Гармоническая, манящая своей стихи гумилева которые легко учатся 12 строк и в то же время гражданственная, чрезвычайно ясная и стройная в своих центральных идеях поэзия Мандельштама может помочь в выполнении этой задачи. Народу нужен стих таинственно-родной, Чтоб от него он вечно просыпался И льнянокудрою, каштановой волной — Его звучаньем — умывался. В условиях роста местечкового традиционализма, широкого распространения идей «особого пути» и вместе с тем моды на постмодернизм у интеллектуалов и деятелей искусств Мандельштам необходим как защитник единых ценностей европейской культуры, великий гуманист и модернист, борец против тоталитаризма. Именно это определило его поэзию и судьбу «и когда я наполнился морем, мором стала мне мера моя» и стихи гумилева которые легко учатся 12 строк с «врожденным» ритмом, мнозначной образностью и прочими достоинствами его стихов сделало не просто одним из выдающихся поэтов своего поколения, но ГЛАВНЫМ русским поэтом XX столетия. Отсюда — общее между творчеством и гибелью: то и другое есть переход от несовершенного вида к совершенному, от длящегося проживания к дефинитивному поступку или хотя бы событию. Поэтика заразна, совершенный вид подстерегает несовершенный на всех поворотах. И тогда получается дуэль с Дантесом или стихи против Сталина». Быть может, в жизни слова вновь наступает «героическая эра» и от того, как поведут себя те, кто претендует на роль «властителей дум», во многом будет зависеть судьба страны? Продолжат ли они свои постмодернистские игры со смыслами или сумеют предложить обществу внятные ответы на главные вопросы современности? Так, как это делает Мандельштам: «Есть ценностей незыблемая скала над скучными ошибками веков. » Мне жаль, что сегодня, когда такой спрос на ясность смыслов, в массовом сознании по-прежнему воспроизводится образ Мандельштама как «самого сложного поэта», чудака, неуравновешенного мечтателя. Стоило бы попытаться показать широкой публике, в чем его гениальная сложность и одновременно гениальная простота. «Синтетический поэт современности представляется мне не Верхарном, а каким-то Верленом культуры. Для него вся сложность старого мира — та же пушкинская цевница. В нем поют идеи, научные системы, государственные теории так же точно, как в его предшественниках пели соловьи и розы», — писал Именно это «вбирание» в себя достижений человеческой мысли, ощущение единства европейской культуры, разговор в ее пространстве поверх временных и языковых барьеров делают поэзию Мандельштама «сложной», многосмысловой «чтобы в мире стала стихи гумилева которые легко учатся 12 строк, ради сложности мировой, не втирайте в клавиши корень сладковатой груши земной». И ровно то же заставляет этого на вид слабого, боявшегося «булавочных уколов» человека сделать единственно возможный для него ценностный выбор — «заглянуть» веку-убийце в «зрачки», оказать сопротивление «пеньковому» режиму, пойти за свои идеалы на смерть «за грядущую доблесть грядущих веков, за высокое племя людей. В эпоху стремительного скатывания в тоталитаризм обществу нужен Мандельштам, предостерегающий: «Если подлинное гуманистическое стихи гумилева которые легко учатся 12 строк не ляжет в основу грядущей социальной архитектуры, она раздавит человека, как Ассирия и Вавилон», Мандельштам — певец свободы «Посох мой — моя свобода, сердцевина бытия. »отстаивающий идею подлинного гражданского общества, которое есть для него «свободная игра тяжестей и сил, человеческое общество, задуманное как сложный и дремучий архитектурный лес, где все целесообразно, индивидуально и каждая частность аукается с громадой». В эпоху бесстыдного и преступного лицемерия обществу нужен Мандельштам — поэт совести «И, словно сыплют соль мощеною дорогой, белеет совесть предо мной». В эпоху возрождающегося страха и массового конформизма обществу нужен Мандельштам — поэт отваги и героизма «Нам только стихи гумилева которые легко учатся 12 строк битвах выпадает жребий. »остающийся собой даже в самых диких обстоятельствах: Бог Нахтигаль, меня еще вербуют Для новых чум, для семилетних боен. Звук сузился, слова шипят, бунтуют, Но ты живешь, и я с тобой спокоен. В эпоху милитаризации массового сознания, стихи гумилева которые легко учатся 12 строк консолидации образом Запада как врага, когда вероятность мировой войны уже не кажется обывателю сугубо гипотетической, обществу нужен Мандельштам, напоминающий, к чему приводят эти страшные игры «миллионы убитых задешево». В эпоху чудовищного терроризма, когда нам жизненно необходимо объединение с западным миром для борьбы с этим злом, обществу нужен Мандельштам — носитель идеи единства европейской цивилизации и безусловной принадлежности к ней России. Каждая его строчка будет этому сопротивляться. Ведь даже в так называемых «просоветских» стихах Мандельштама прорывается образ Поэзии — единственно живой в тоталитарном государстве «И железой поэзия в железе, слезящаяся в родовом разрезе». Закончить мне хотелось бы вновь словами Сергея Аверинцева: «Какие бы превратности ни постигали хрупкое равновесие стихи гумилева которые легко учатся 12 строк Мандельштама, какие бы зигзаги ни прочерчивало его поведение в повседневной жизни, едва ли не играющей для поэтов роль черновика, — его неподкупная мысль вглядывалась в происходящее твердо, без паники, без эйфории и ставила вопросы, ничего не скажешь, по существу. Стихи гумилева которые легко учатся 12 строк, в свете всего нашего опыта, — что можем мы добавить к его формулировке принципов и критериев? «Орлы», Мандельштам и Растаман Первые же аккорды «Отеля Калифорния» заставляют завороженно замереть добрую половину золотого миллиарда, которая потом воспроизводимо не отмирает все следующие шесть минут. «Отель» манит, волнует и уносит. Огоньки в ночи, загадочный постоялый двор на пустынной дороге, роковая красавица, вечный бег по кругу, точный вокал, сильные гитарные соло на пронзительном бесконечном ритме. Простой человек завороженно качает головой и бормочет: стихи гумилева которые легко учатся 12 строк Человек же, который разбирается в музыке в целом и в гитаре в частности, после первого восторга начинает в недоумении чесать затылок и вопрошать: «Как же это у них получилось? » Дело в том, что «Отель» полностью выпадает как из стилистики, так из музыкальной техники группы «Иглз». До «Отеля» «Иглз» играли банальные медленные рокабилли, срисованные с «Криденс», но энергетически приглаженные, «чтоб не вызвать смятенье в умах». Под эти песенки можно было легко и приятно потанцевать в конце рабочего дня, однако, не только в душу, но даже под кожу они не проникали. После «Отеля» «Иглз» добавили ещё пару тягучих занудных треков, под которые уже даже потанцевать не удавалось. «Отель» навсегда остался единственной жемчужиной в наследии Орлов. Вот и беспокоит назойливый вопрос, откуда же «Отель» на «Орлов «свалился? Неожиданный ответ даёт художественное расследование Владимира Губайловского ". Моя попытка экспертной исторической реконструкции соответствующих событий выглядит приблизительно так. Коммерческий успех пришёл стихи гумилева которые легко учатся 12 строк группе «Иглз» в начале семидесятых, потому что в Лос-Анжелесе вообще некому было играть на корпоративах. Кантри надоело, блюз устарел, попса вышла из моды после Вудстока. Ивент-менеджеры требовали что-то типа Моррисона или Леннона, а с этими ребятами было непросто. Последователи Моррисона с готовностью соглашались выступать за небольшие деньги, но приходили обдолбанными и не попадали по струнам и клавишам. Последователи же Леннона брали четверной гонорар, но вместо того, чтобы спеть мелодичную песню про стихи гумилева которые легко учатся 12 строк, начинали прямо на сцене и средь честного народа стучать по пустой стихи гумилева которые легко учатся 12 строк и декламировать «Дайте миру шанс! » и «Женщина — негр нашего мира! А Лос-Анджелесу очень нужны были нормальные музыканты на нормальных корпоративах! Именно в это время Калифорния решительно поднималась из унизительной коленно-локтевой позиции сырьевого придатка и гламурной секретутки Восточного Побережья. Создание компании «Интел» положило начало Кремниевой Долине. В Калифорнию потянулись банкиры и юристы, причём ехали не в богемный тесный грязноватый Сан-Фран, а в просторный космополитичный Эл-Эй. Тут-то и взошла звезда «Иглз», как коллектива, способного выдавать гармоничные ритмичные трэки, веселящие, но стихи гумилева которые легко учатся 12 строк разу не напрягающие почтенную публику. Знаменитые фил-гуд хиты «Тейк Ит Изи» и «Текила санрайз» порадовали и Калифорнию, и всю Америку. Гонорары росли, выступления шли каждый день, жизнь блистала. Была только одна проблема — «Орлы» не чувствовали народной любви. То есть, не просто не чувствовали, а её и правда не было. Зрители вежливо пили лонг-дринки и притоптывали правой ногой в ритм песенке, но не проявляли больше никаких признаков жизни. Глаза не горели ни у кого, в том числе и у самих «Орлов». В британских хит-парадах, которые тогда были минимально проплачены, а значит отражали реальную популярность музыкальных произведений, хиты «Иглз» дотягивали до топовой тридцатки, но никак не попадали даже в десятку. И это при том, что молодые голодранцы-гастарбайтеры, типа Сантаны, легко попадали в топ. За пять лет трудов «Иглз» удалось таки получить два Грэмми, но в каких-то унизительных вторичных номинациях… А ведь народной любви так хотелось! В конце концов, мы все хотим любви, а не денег и чартов. Слава Богу, «Иглз» оказались правильными пацанами и вместо того, чтобы запить горькую, подошли к вопросу системно и стали советоваться с друзьями. Музыкальная тусовка знала и уважала «Орлов», стихи гумилева которые легко учатся 12 строк крепких зажиточных ремесленников. Все с удовольствием обсуждали с ними за косячком, как написать волшебную вещь. Вот только Леннон, гад, отказался стихи гумилева которые легко учатся 12 строк ними встречаться и обидно обозвал их «кукурузными мышами». Но, скажите мне, с стихи гумилева которые легко учатся 12 строк этот Леннон тогда общался и не ссорился, кроме своей япошки? Большинство друзей по музыкальному цеху дали пацанам непрактичные расплывчатые советы, типа Гребенщиковского коана про мын. Однако, настойчивость города берёт и, наконец, «Орлам» повезло, причём два раза! Сначала Дон Фелдер, один из двух основателей «Иглз», встретился на каком-то сборном концерте с Эриком Клэптоном. Стихи гумилева которые легко учатся 12 строк сразу смекнул, что это неслучайно. Бог посылал Клептона к нему на разговор, потому что вот только что после многолетних попыток Клэптон сделал наконец хит, достигший всех топов всех чартов. Много лет у него это не получалось, несмотря на реально виртуозную игру на гитаре, а вот сейчас, бац, и получилось. Фелдер заманил Клэптона на пиво и потребовал сдать секрет. Клептон помялся, но как гитарист стихи гумилева которые легко учатся 12 строк открыл глаза Фелдеру, что означенный хит написан не им, а странным неизвестным негритянским пареньком. Есть в музыке этого паренька что-то такое, отчего толпа сходит с ума. Видимо, это мын и есть… Разумеется, Фелдер тут же потребовал познакомить его с пареньком. Клэптон расстроил Фелдера новостью, что паренёк живёт не в нормальных местах, типа Эн-Уай-Си или Сан-Франа, а в самом, стихи гумилева которые легко учатся 12 строк ни на есть, Урюпинске. То есть, на Ямайке. Но это только полбеды. Беда в том, что паренёк всё время дует и научиться хоть чему-то у него невозможно. Фелдер приуныл, но Клэптон велел не падать духом и ехать в ещё один Урюпинск, к счастью, поближе. В город Анн-Арбор, штат Мичиган. Там в местном университете есть профессор музыки, который Фелдера всему научит. Велел передать привет от Эрика, а потом попросить научить играть регги как Боб Марли и как Эрик в песне про стихи гумилева которые легко учатся 12 строк. Дон Фелдер, надо отдать ему должное, имел энергию и чутьё. Он не только сразу рванул в Анн-Арбор, но ещё и стихи гумилева которые легко учатся 12 строк туда своего старого партнёра по «Иглз», второго основателя группы, стихи гумилева которые легко учатся 12 строк Дона — по фамилии Хенли. Там они дуэтом за две недели сносно научились играть регги: Фелдер на гитаре, а Хенли на ударных. Тут и случилось второе везение. Убеждённый холостяк и бабник Хенли отправился клеить Стихи гумилева которые легко учатся 12 строк барышень и быстро нашёл достойный экземпляр. Усадив красавицу за красное вино, Хенли приготовился снести её со стула прямо в постель признанием, что он участник «Иглз». Но красавица, видимо, оказалась из Ленноновского клана, только вежливая. Услышав признание, она хмыкнула и сказала, что хоть и уважает искренне мастерство и профессию Дона как музыканта, но всё же посоветовала бы ему немедленно прекратить петь примитивную лабуду про «Тейк ит изи» и для спасения души хотя стихи гумилева которые легко учатся 12 строк немного познакомиться с серьёзной поэзией. Оскорблённый Дон, конечно, резко осведомился, что же это за такая настоящая поэзия и откуда девица вообще о ней знает. Девица, не моргнув глазом, гордо доложила, что она лучшая ученица на литературного семинаре русского поэта Джозефа Бродского, который два года назад приехал к ним в Университет профессором и сейчас безоговорочно признаётся лучшим поэтом и литератором Соединённых Штатов. Дон погрустнел и ушёл в себя. Девице стало стыдно за свою жестокость. Чтобы как-то сгладить ситуацию, она погладила Дона по плечу и подарила ему книжку, которую Бродский сегодня раздал всем участникам семинара со словами, что это лучшая поэзия человечества, которую к их радости вот только что перевели и напечатали в Нью-Йорке при горячей поддержке Бродского. Девушка велела Дону ознакомиться с книжкой, чмокнула его в щёку и убежала. Дон растерянно открыл книжку на случайной 143-ей странице и ознакомился там со стихотворением о загадочном постоялом дворе на пустынной дороге, в котором весёлая компания во главе с алчной цыганкой бегает по кругу и ест странную еду с какими-то ножами и ежами. Это стихотворение глубоко запало Дону в душу не только из-за качества поэзии, но из-за того, что впервые за пять лет ему резко и однозначно отказала искомая красавица, оставив вместо себя только безумную книжку. На первой странице книжки было написано имя автора, которое Дону Хенли вообще ничего сказало: Осип Манделстам. Мы знаем, что было дальше. Хенли написал неканонический текст про загадочный постоялый двор, Фелдер написал первое в жизни и столь же неканоническое регги, а «Иглз» с «Отелем» вошли в историю. Даже получили главный Грэмми. Короче, мын можно и нужно искать. Для этого полезно обращаться к далёким северным Мандельштамам и далёким южным Растаманам… Для справедливости соглашусь, что соло Фелдера, особенно то место на 5:41, где гитара спорит с двойной бочкой Хенли, абсолютно гениально само по себе, без всяких Осипов и Бобов. Однако, нельзя отрицать, что без заморского мына тут тоже не обошлось. Ведь Фелдер с Хенли шесть лет до этого строгали хиты, а магию выдали только в загадочном постоялом дворе на пустынной дороге. Внутри горы бездействует кувшин Одна из загадок позднего Мандельштама — ода о Сталине. Что это — панегирик или пародия? Кто ее автор — мастер слова «он ведь мастер? » или капитан Лебядкин? Если поэт цитирует общие места советской гимнографии, как считает Лекманов, то почему результат этого цитирования так непохож на советскую гимнографию? Я думаю, мы бы приблизились к разгадке, если бы увидели здесь загадку самой загадки — ее фонетику. Когда б я уголь взял для высшей похвалы… Уголь поэта — его губы: «Он опыт из лепета лепит. И лепет из опыта пьёт». Поэт — младенец языка и его формирующее орудие: лепетать значить лепить слово. Губами поэта вылеплена улыбка близнеца: И в дружбе мудрых глаз найду для БЛизнеца… Он уЛыБается уЛыБкою жнеца… И каждое гумно и каждая КОПна Сильна, уБОриста, умна — дОБро живое — Чудо народное! Да БУдет жизнь крУПна. Судя по губной музыке, это загадка, и загадано в ней хлебобулочное изделие — каравай, колобок или бублик. Или дырка от бублика. «Для меня в бублике ценна дырка. Бублик можно слопать, а дырка останется» «Четвертая проза». В русских загадках часто употребляются слова «баба», «бык», «бочка», «кобыла» — как в качестве кода, так и в качестве загаданных объектов. Загадка лепит опыт из лепета — ее объект сформирован артикуляцией. Какой бы объект она не лепила, это всегда звуковая оболочка, и если мы не знаем какое слово загадано, можно утверждать, что загадан колобок, потому что колобок — это и есть слово. Этот сказочный персонаж улыбчив и разговорчив. Он ускользает от всех встречных — никто не может присвоить слово, но в конечном счете круглое и быстрое попадает на язык красному и острому, потому что красное и острое стихи гумилева которые легко учатся 12 строк это и есть язык. Из колобка загадка лепит горшок: «Сидит баба на полке, считает балаболки; попа хлоп, бабе в лоб». В сборнике Садовникова около пятидесяти загадок о горшке — видимо потому, что горшок — это целое гнездо загадок — круглый сосуд из глины, в котором можно замесить тесто. Из теста можно слепить каравай, из каравая — корову, а из коровы — молоко. И все это — из колобка. Горшок — близнец головы, и в Оде таких близнецов много: Уходят вдаль людских голов бугры. Он свесился с трибуны, как с горы, В бугры голов. Сталин лепит головы силой слова. В Оде упоминается Прометей — тоже кавказец, вылепивший первых людей из глины. Сталин свесился с трибуны — выпятил губы в бугры. Это тоже лепная стихи гумилева которые легко учатся 12 строк Лепное, сложное, крутое веко — знать, Работает из миллиона рамок. Лепное веко подразумевает слепой глаз, и если «глазами Сталина раздвинута гора», то это потому что глаза Стихи гумилева которые легко учатся 12 строк работают как губы. Сталин — орудийная метаморфоза русского языка, немые губы царственного слова. Но если губами Сталина говорит глубина, то говорить о Сталине можно только пудовыми словами оды. Говорить о Сталине значит ворочать глыбы губами. Сталин — сосуд, вмещающий многое. Вылепленный из мягкой породы, он закалился в горниле испытаний: И я хочу благодарить холмы, Что эту кость и эту кисть развили: Он родился в горах и горечь знал тюрьмы. Хочу назвать его — не Сталин,— Джугашвили! «Кисть» подразумевает гибкую руку гончара, «кость» — гончарное изделие горшок в диалектах — «череп», горшечник — «черепан». Те же метафоры в загадке о горшке: Спородила меня Гора каменная, Крестила река огненная; Рассыпались мои кости бедные, Во гроб не положены. Кости еще не рассыпались, но крестины состоялись — сосуд из стали превратился в сосуд из глины. «Джугашвили»: jug, кувшин, стихи гумилева которые легко учатся 12 строк. У меня было двое братьев — Георгий Гио и Андрей Сандала. Сандала тоже занялся керамикой. С отцом они стали усердно работать и поставили семью на ноги. Екатерина Джугашвили, «Мой Сосо». Мандельштаму не были известны эти воспоминания они были опубликованы только в 2007 г. В грузинском кувшине для вина он узнавал амфору «Кое-что о грузинском искусстве»но печной горшок был ему дороже: «Эллинизм — это печной горшок, стихи гумилева которые легко учатся 12 строк, крынка с молоком» «О природе слова». В марте 1937 г. В стихотворении предыдущего года речь идет о стихи гумилева которые легко учатся 12 строк — «Внутри горы бездействует кумир», но звуковой фон подсказывает слова «кувшин» и «Джугашвили»: «Оберегая сна приЛИВы и отЛИВы», «и с ним играл паВЛИн», «и не жалели КоШеНИЛи. » Идолу мажут губы молоком «давали молоко из розоватых глин»жиром «а с шеи каплет ожерелий жир» и кровью «кошенилью»но сам идол из глины: розоватая глина — это и есть материал, из которого сделаны губы: «Я говорю за всех с такою силой… чтобы губы Потрескались, как розовая глина. » Очевидно, под кумиром стихи гумилева которые легко учатся 12 строк антропоморфный сосуд — такой как египетское божество домашнего очага Бэс или кружка с изображением Сталина, подаренная самому Сталину из музея в Гори. Парадокс в том, что потеряв хозяйственную функцию, сосуд теряет человеческое содержание — превращается в мертвую кость: стихи гумилева которые легко учатся 12 строк был — людей кормил, умер, — мои кости негодящие бросили в ямку и собаки не гложут». Кумир бездействует: Он мыслит костию и чувствует челом И вспомнить силится свой облик человечий. Спускаясь по лестнице Ламарка, мы приходим к началу губной музыки — стихотворению 1933 г. «Мы живем, под собою не чуя страны»: «Кому в лоб, кому в бровь, кому в пах, кому в глаз» … «Он один лишь бабачит и тычет. » В том же году написан «Разговоре о Данте». Поэт сам указывает на свой фонетический источник: Своеобразная губная музыка: «abbo» —«gabbo» —«babbo» —«Tebe» — «plebe» —«zebe» —«converrebbe». В создании фонетики как бы участвует нянька. Губы то ребячески выпячиваются, то вытягиваются в хоботок. Речь идет о 32 песне «Ада», где путники спускаются на дно вселенной — в «мрачное жерло tristo bucoописать которое невозможно языком мамы и папы mamma o babbo. » Данте загадывает загадку к параллельному месту поэмы. Седьмая песня «Ада» начинается словами: Pape Satan, pape Satan aleppe! Восклицанье принадлежит Плутону, но в нем звучит голос самого сатаны. Земную утробу нельзя описать языком папы-мамы, потому что это язык самой утробы — его можно только фонетически процитировать. Вергилий прерывает песню «надутой губы» infiata labbia : «Молчи, проклятый волк! Подавись своим собственным гневом! » Смысл заклятья в том, что самая глубокая глотка проглатывает саму стихи гумилева которые легко учатся 12 строк. Колобок как форма форм — это и есть самая глубокая глотка: колобковым стихи гумилева которые легко учатся 12 строк говорит хозяин глотки. Слово «бабачит» — фонетическое свидетельство того, что говорит Babbo, но мы узнаем этот голос и в Оде, и в других стихи гумилева которые легко учатся 12 строк 30-х годов: «И грозные баюшки-баю Кулацкому баю пою»; «Необоримые кремлевские слова стихи гумилева которые легко учатся 12 строк В них оборона обороны. » Голос потому и звучит, что имя назвать нельзя, хотя оно почти что названо. Вместо «Сталин» поэт хочет сказать «Джугашвили», но на губах у него третье имя — Коба. Как гнездо из папье-маше, покидают галльские осы всё, что было в короткой душе. Я молчал на твоих страницах, если камень ещё не пел. Вот и дерево мне не снится, стихи гумилева которые легко учатся 12 строк, воздух над ним сгорел. Вот и воздух не догорает, видно, камень его не пьёт. Тот, кто сам себя убивает, слишком долго потом живёт. По дороге в холмистый Павловск я насвистывал впопыхах ту мелодию, что обрывалась только пулей в кадетских мозгах. Кифареды там, где покой. Песни Шуберта пальцами Листа объясняются с млечной трухой. Жаль, играют их гимназисты с непоставленной левой рукой. Мне мерещится таянье льдинок и кошачие жесты перил. Чья в нас память, воздушный инок, самых лучших ещё могил? Вечер русского междуречья дожевала кремлёвская вша. Даже снег оказался предтечей тех, кто будет дышать стихи гумилева которые легко учатся 12 строк дыша. Если ведаешь то, что не знаешь, для стихи гумилева которые легко учатся 12 строк эти песни без слёз? Подожди… Ты куда пропадаешь? Я не помню, что будет всерьёз. И слова выпадают, как зубы, просто крошатся по чуть-чуть. Слышишь… в Павловске медные стихи гумилева которые легко учатся 12 строк закрывают обратный путь. Поэзия камня статья Осипа Стихи гумилева которые легко учатся 12 строк «Утро акмеизма», 1912 Поэт ценит в слове смысл. Архитектор ценит в камне тяжесть. «Голос материи … звучит как членораздельная речь. На этот вызов можно ответить только архитектурой». «Ядро личности» есть не только у человека, но и у каждого произведения искусства, даже у каждого замысла. Это неизменная абсолютная составляющая. При создании и воплощении проекта главное - сохранить под ударами внешних условий те элементы, которые составляют ядро личности. Иначе будет утрачен смысл — индивидуальность художественного высказывания. Культура умирает тогда, когда перестают создаваться уникальные произведения и начинается эпоха тиражирования. «В погоне за утонченностью XIX век потерял секрет настоящей сложности». Чем свободнее архитектор в выборе таких инструментов, как материал, габариты объёмов, цвет, свет, тем естественнее и осмысленнее выстраивается логическая цепь замысла и осуществления, где выбор опирается на чувственные приоритеты мастера. «Зодчий говорит: я строю — значит, я прав. Сознание своей правоты нам дороже всего в поэзии…» Сочетание статичных и динамичных элементов в каждом «кадре» возводимого здания. Кадры объемно-пространственные, цветные могут рассматриваться как самостоятельные композиции, но вместе являются логической системой развития пространства, прочтение которого может начаться с любого места. Их кажущийся стихи гумилева которые легко учатся 12 строк беспорядок строго подчинён системе раскрытия зрительных перспектив и тупиков. Родченко говорил, что не нужен никакой синтетический портрет человека, — нужно много мгновенных разных портретов, показывающих его в разных аспектах — это многогранность, это и есть развитие образа, когда образ может реабилитировать свой синтетический портрет, который и есть абсолютная мёртвая законченность. Последовательное развитие образа… Развитие нужно и для произведения искусства, и для процесса, который приводит к созданию произведения искусства. «…Поэт возводит явление в десятизначную степень, и скромная внешность произведения искусства нередко обманывает нас относительно чудовищно-уплотненной реальности, которой оно обладает». Дуга на больших пространствах усиливает перспективу, создаёт экспрессивный, а не размеренный ритм убывания. Дуга в ограниченном пространстве перегружает его экспрессией, в малых пространствах дуге не хватает размаха. «Строить — значит бороться с пустотой, гипнотизировать пространство». Все архитектурные элементы служат большему — создаваемой среде. У всех своё место — своё двойное значение. Не двусмысленность, а многозначность. «Для того, чтобы успешно строить, первое условие — искренний пиетет к трем измерениям пространства — смотреть на них не как на обузу и на несчастную случайность, а как на богом данный дворец». Если пришли к архитектору, значит, не знаете, что такое красиво и как его сделать. Если спорите с архитектором, значит, знаете, что хотите практичное, экономичное, гигиеничное, но хотите, чтобы архитектор именно это назвал красивым. Наследник возьмёт после вас не практичное, не экономичное, не гигиеничное, а красивое. Вот единственное, что достойно быть и оставаться во времени. «…Мироощущение для художника орудие и средство, стихи гумилева которые легко учатся 12 строк молоток в руках каменщика, и единственно реальное — это само произведение». В проекте мы стремимся создать симметрию, сделать ровно. Если не вышло ровно, — это уже скульптура. «Какой безумец согласится строить, если он не верит в реальность материала, сопротивление которого он должен победить. Булыжник под руками зодчего превращается в субстанцию…» Пространство подсознательно достраивается зрителем, к видимому прибавляется предполагаемое. В хорошем проекте всегда есть приём расширения пространства. К понятию «пространство» не подходит слово «закончено». «Мы вводим готику в отношения слов…» Красивое — правильно, некрасивое — неправильно. Если некрасивое правильно, оно красиво! «…Принимать в искусстве что-нибудь на веру недостойно художника, легко и скучно». Истинные художники мыслят сходно. Они легко понимают друг друга, когда говорят об искусстве, хотя могут быть служителями противоположных его областей. Поэт и архитектор созвучны. Они точно знают, какие смыслы стоят за словами: «Мы не летаем, мы поднимаемся только на те башни, какие сами можем построить». Элегия XX века — «Дыхание» Непросто жить в восемнадцать лет. Потому что больше чувствуешь, чем знаешь. О многом догадываешься, но мало что понимаешь. Чувства и мысли находятся между собой в гражданской войне. И близкие не всегда не союзники, а почти наоборот. В свои восемнадцать я прочитала стихотворение «Дыхание», написанное восемнадцатилетним Осипом Мандельштамом в 1909-м году. Я не помню, с какого стихотворения начался для меня Пушкин. Но путь к Мандельштаму был более осознан. Это было неожиданно и просто. Автор поделился созвучными мне мыслями. Это был почти ответ на вопрос, который я тогда себе задавала и не находила ответа. Да и стихи гумилева которые легко учатся 12 строк ответ содержался в стихотворении. Просто я будто раздышалась после приступа астмы. О подобных ощущениях когда-то написал и сам Мандельштамм в «Заметках о поэзии»: «Стихи Пастернака почитать — … дыхание укрепить, обновить легкие…». Возможно ли сделать реконструкцию тех ощущений, которые испытала после прочтения стихотворения? Если бы машина времени верю, что её придумают когда-то смогла бы перенести меня в моё прошлое, я бы выбрала именно этот период своей жизни. Чтобы ещё раз впервые прочитать «Дыхание». Дано мне тело — что мне делать с ним, Таким единым и таким моим? В юности тело не ощущаешь до конца своим. Окончательно своим тело становится в зрелом возрасте. Тело ещё не принадлежит его обладателю. Точнее, его обладатель не до конца осознаёт свою собственность. Ему ещё неведомы возможности тела, его сила и слабости. От того и кончают самоубийством чаще в юности, чем в старости. Нет благодарности за данное кем-то тело. Нет осознания его ценности и обязательств перед ним. Такое стихи гумилева которые легко учатся 12 строк и такое моё не может не удивить. Это, скорее, изумление, которое больше удивления. Значит, гармоничное и совершенное? Но мало кто в юности считает своё тело совершенным. Оно ещё меняется, чтобы принять окончательные формы. Единое тело — это осознание себя как части целого. Тело как личный космос. За радость тихую дышать и жить Кого, скажите, мне благодарить? Как хороша здесь тихая радость! Но к тихой радости приходит человек, много прошедший и, наконец-то, смирившийся. С телом, с жизнью, с будущим небытием. Мандельштам стихи гумилева которые легко учатся 12 строк тихую радость старика, которым не стал. Я и садовник, я же и цветок, В темнице мира я не одинок. А я знаю, почему не одинок. Потому что цветок не может существовать стихи гумилева которые легко учатся 12 строк взглядов, к нему обращённых. Пусть соловью не нужны слушатели. Он без них зачахнет и умрёт. А садовник — это почти всегда Бог. С ним не может быть одиноко. Потому что он в нас. Если есть садовник, то должен быть и сад. К образу сада в русской поэзии стали обращаться в восемнадцатом веке. Сад был бы созвучен стихи гумилева которые легко учатся 12 строк его размышлений. Но Мандельштаму мало сада как сада. В этом стихотворении сад становится темницей. Как предтеча будущих потрясений в судьбе самого автора и в двадцатом веке. Но и в темнице он не чувствует себя стихи гумилева которые легко учатся 12 строк, веря, что рядом есть те, кто, как и он, задумываются и предчувствуют. На стекла вечности уже легло Мое дыхание, мое тепло. Эти строчки надо читать, если — о чтении вслух, шёпотом. Пришло на ум пушкинское: «Прекрасное должно быть величаво». Не совсем к месту. Просто величавость всегда степенна и нетороплива. А ещё — тиха. Все обречены, и всё обречено. Грустно, но уже не так одиноко. Потому что — «тепло». Оно словно согревает стихотворение до температуры тела. И даёт надежду, что страшное не случится. Запечатлеется на нем узор, Неузнаваемый с недавних пор. Узор — это сочетание красок, линий, теней — то, с помощью чего можно создать полноценную картину. Автор словно дышит на трамвайное стекло, и возникает картинка. Как стихи гумилева которые легко учатся 12 строк, которая пишется почти прозрачными красками, смешивающимися с водой. Эти строчки и есть акварель. Неясное осознание и предчувствие своей судьбы. Желание заглянуть в будущее и при этом зафиксировать настоящее. Пускай мгновения стекает муть Узора милого не зачеркнуть. Когда уходит сиюминутное, обнажается главное. То, над чем не властен человек. Скорее даже не судьба, стихи гумилева которые легко учатся 12 строк рок. Понятие рока ближе автору, написавшему эти строки в начале двадцатого века. Но здесь чувствуется и уверенность в своём, пока стихи гумилева которые легко учатся 12 строк конца не ясном предназначении. Как важно было для меня начать знакомство с Мандельштамом именно с этого стихотворения. Оно задало тональность, которая помогла мне понять другие его стихи. До сих пор я продолжаю испытывать «тихую радость», перечитывая это стихотворение. «Дыхание» - это элегия двадцатого века. Со всеми признаками этой почти устаревшей литературной формы. Но наполненной образами и трагическим дыханием эпохи. Мне посчастливилось прочитать это стихотворение в юности. Когда будущее и манит, и пугает одновременно. Когда жизнь особенно невозможна и прекрасна. Елена Галактионова Дмитрий Чернышев Время Мандельштама Я впервые прочла Мандельштама в начале восьмидесятых. Мне исполнилось восемнадцать лет, я посещала ЛИТО Лейкина и жила за чертой города тогда ещё Ленинграда в деревне Новосаратовка — старой немецкой колонии на берегу Невы, в деревянном доме без удобств. Берег в том месте обрывистый, почти отвесный, 40-50 ступеней вниз, к воде. По этой лестнице и бегали с вёдрами, пока на берегу не поставили водоразборную колонку впрочем, зимой она замерзала, и приходилось бегать к проруби по тем же ступенькам, уже обледеневшим. Уже была издана книга Мандельштама — тонкий синий томик в Большой серии Библиотеки Поэта, 73 г. При книжных магазинах появились отделы книгообмена, но выменять там эту книгу было почти нереально. И тут мне повезло. Через пятые-десятые руки, через знакомых моих друзей пришли фотоплёнки — негативы американского трёхтомника Мандельштама. Никому не хотелось с ними возиться, да и лаборатории не было, и плёнки попали ко мне. Я же некоторое время — ещё учась в школе — ездила в фотостудию Аничкова дворца, и процесс печати был мне понятен. Но лаборатории не было и у меня. Были кюветы под фиксаж и проявитель, увеличитель одолжили знакомые, пришлось купить красный фонарь и завесить окно одеялом. Но одна трудность так и не могла быть преодолена — отсутствие проточной воды… Так что либо вниз, к реке, либо — на колонку, метров триста. Но плёнки лежали, нетерпение жгло, любопытство томило. Мой весёлый приятель, бывавший в городе наездами, подарил десять пачек фотобумаги, и я приступила к печати. А теперь представьте: лист фотобумаги погружается в ванночку с проявителем. Пинцет слегка подёргивает его за краешек. И печальна стихи гумилева которые легко учатся 12 строк и хороша Тёмная звериная душа… … Только детские книги читать, Только детские думы лелеять. Всё большое далёко развеять, Из глубокой печали восстать… И дальше — все стихи из книги «Камень» — внезапные, как крик, обращённый внутрь. Я помню эту магию появления текста, проявления строчек на белом листе в алых бликах, проступания слов из-под плёнки воды. Эти стихи из «Камня» — осколки мира, где время не движется. Словно в детстве играешь стихи гумилева которые легко учатся 12 строк карманным зеркальцем, где любое отражение — совершенный, живой, остановленный кадр. Мандельштам смотрит на мир снаружи, бережно поворачивает его, любуется им. Райская гармония мира ничем ещё здесь не нарушена. Это потом, когда из всех струн останутся две — горечь и отчаяние — исчезнет это ощущение круглого, совершенного завершённого! Поэзия в чистом, беспримесном состоянии. В то время читалось, что стихи должны быть идеологически заточены, направлены за — или против — чего-либо типа, «песни борьбы и победы». Так легко определялась расстановка сил, позиция и оппозиция, Дудин стихи гумилева которые легко учатся 12 строк Галич. А у Мандельштама стихи застыли в янтарном теле времени или это нектар поэзии сгустился в янтарь? Время у Мандельштама появляется стихи гумилева которые легко учатся 12 строк, как знак скорой гибели. Я — человек эпохи Москвошвея. Смотрите, как на мне топорщится пиджак, Как я ступать и говорить умею. Попробуйте меня от века оторвать — Ручаюсь я, себе свернёте шею. Здесь, в поздний период творчества, стихи уже не льются, не поют — они дребезжат. Через время, Поэта и его стихи прошла трещина. Холодок щекочет темя, И нельзя признаться вдруг, — И меня срезает время, Как скосило твой каблук. Жизнь себя перемогает, Понемногу тает звук, Всё чего-то не хватает, Что-то вспомнить недосуг. А ведь раньше лучше было, И, пожалуй, не стихи гумилева которые легко учатся 12 строк, Как ты прежде шелестила, Кровь, как нынче шелестишь. Видно, даром стихи гумилева которые легко учатся 12 строк проходит Шевеленье этих губ, И вершина колобродит, Обреченная на стихи гумилева которые легко учатся 12 строк. Куда как страшно нам с тобой, Товарищ большеротый мой! Ох, как крошится наш табак, Щелкунчик, дружок, дурак! А мог бы жизнь просвистать скворцом, Заесть ореховым пирогом. Да, видно, нельзя никак. Разве это не прощание с жизнью? Ветер времени принёс Большой государственный Страх. Стихи Мандельштама поведали о нём. Это была попытка преодоления страха. У тебя телефонов моих номера. У меня еще есть адреса, По которым найду мертвецов голоса. Я на лестнице черной живу, и в висок Ударяет мне вырванный с мясом звонок, И всю ночь напролет жду гостей дорогих, Стихи гумилева которые легко учатся 12 строк кандалами цепочек дверных. И бесшабашно-разнузданное, как пляска на эшафоте — «…Мы живём, под собою не чуя страны…», и, в другой вещи, уже спокойнее, как приговор оказалось — себе : Стихи гумилева которые легко учатся 12 строк на земле, что избежит тленья, Будет губить разум и жизнь Сталин. Но это слишком трагично. Стихи Мандельштама не сложны — они глубоки. Прочитав их там, давно, в доме на берегу Невы я долго к ним не стихи гумилева которые легко учатся 12 строк. Я начала буквально проваливаться в каждое стихотворение. Текст на бумаге — стихи гумилева которые легко учатся 12 строк тонкая корочка хрупкого белого ледка, а под ним — тёмная глубина. И дна не видать. А пока горит красный фонарь, пинцет опускает лист фотобумаги с только что проявившимися строками в фиксаж. Теперь эти слова не исчезнут. Потом перекладываю в ванночку с чистой водой. Рябь на поверхности разглаживается, и я читаю стихи на вдохе и задыхаюсь от плотности этих слов. Черемуха цветет Я попытаюсь рассмотреть один образ, одно воздушное, как цветочный аромат, ощущение. Сначала словно выдуманный, в романтическом стихи гумилева которые легко учатся 12 строк, в стихотворении весны 1925 года. Я буду метаться по табору улицы тёмной За веткой черёмухи в чёрной рессорной карете, За капором снега, за вечным, за мельничным шумом… Я только запомнил каштановых прядей осечки, Придымленных горечью, нет — с муравьиной кислинкой, От них на губах остаётся янтарная сухость. В такие минуты и воздух мне кажется карим, И кольца зрачков одеваются выпушкой светлой, И то, что я знаю о яблочной, розовой коже… Но всё же скрипели извозчичьих санок полозья, B плетёнку рогожи глядели колючие звёзды, И били вразрядку копыта по клавишам мёрзлым. И только и свету, что в звёздной колючей неправде, А жизнь проплывёт театрального капора пеной; И некому молвить: «Из табора улицы темной…» Никакие кареты в 1925 году, разумеется, по улицам не ездят. Описывается наваждение, сон, морок — лирический герой обнаруживает себя ночью на улице незнакомого города, похожего на табор. Как стихи гумилева которые легко учатся 12 строк улица может быть табором? Она чужая, обманная, таящая опасность? Герой едет — нет, мечется, «за веткой черемухи». Значит ли это, что он пытается разыскать цветы черемухи, словно падчерица подснежники в ночь накануне Рождества? Или он движется вслед «за веткой» - черемуха ведет его, он идет по следу неустойчивого аромата, показавшегося и пропавшего лица, женских духов, самого воздуха? Какой еще цветочный аромат — вокруг снег, скрипят полозья саней, и колючие морозные звезды глядят с высоты! Но одновременно раздается мельничный шум, и значит — весна. Как в сказке о двенадцати месяцах, все вперемешку: снег, черемуха, яблоки. Течет, как кровь по венам, вода ручья, крутится колесо мельницы. А где мельница — там стихи гумилева которые легко учатся 12 строк юный мельник, а с ним и «прекрасная мельничиха», незабудки, ручей — вокальный цикл Моцарта на стихи Мюллера. Герою стихотворения Мандельштама, как и мельнику, потерянная возлюбленная показывается нежными цветами, шумом воды, исчезающими волнами запаха, осечками «каштановых прядей» - неровно подстриженными волосами или неудачными выстрелами, на грани романтического самоубийства. Но у Мандельштама призрачные копыта стучат не по мостовой, а по «клавишам мерзлым» - место поэта не у ручья, а у пишущей машинки. Рессорная карета — здесь: каретка, пишущая машинка. Черемуха закрыта «капором снега», проступает и никак не проявится на листе бумаги, «за вечным, за мельничным шумом» - прорастает из того вечного шума, из непрерывного журчания, в котором возникает ритм, появляются образы стихотворения. Звезды же, наблюдающие за метаниями героя, не только «колючие», но и лживые: «в звездной колючей неправде». Они светят неистинно, но это единственный свет, который достигает белизны бумаги ночью. Истина же — в призрачной, прозрачной, неуловимой черемухе. Копыта стучат последовательно и возвратно — каретка, доходя до края листа, возвращается в начало. Улица повторяется с первых номеров. Стихотворение заканчивается там, где началось, «табором улицы темной». Табор устроен кольцами, он завлекает, отвлекает, обманывает, уводит от мельничного шума и от черемухи. Цыгане здесь сродни эльфам, малому народцу, наводящему морок, изменяющему строение пространства стихи гумилева которые легко учатся 12 строк течение времени. Времени нет, оно не просто отсутствует, когда одновременно и цветет черемуха, и царит мороз — время крутится, как карусель в вечном возвращении, в вечном повторении стоиков и Ницше. Запах черемухи рядом и недостижим. Молодой лирический герой автору на момент написания стихотворения 34 года прячется в романтическую фантазию, и самым страшным для него оказываются препятствия к сочинительству, а прекрасным, недостижимым и вечным — цветы черемухи, воздух поэзии, тонкий аромат. И ведь слова о «гиератическом, то есть священном, характере поэзии» уже сказаны Мандельштам «О природе слова», 1922но никто, кроме возможно Ахматовой, не услышал и не понял их — считает Надежда Мандельштам Но понял ли их сам сказавший? Стал ли он «тверже всего остального в мире»? Или кружится в восторге упоения словом, воздухом, цветком черемухи? Стихи гумилева которые легко учатся 12 строк и первое, и второе. Перепрыгнем сразу в 1937 год: На меня нацелилась груша да черемуха — Силою рассыпчатой бьет меня без промаха. Кисти вместе с звездами, звезды вместе с кистями, - Что за двоевластье там? В чьем соцветьи истина? С цвету ли, с размаха ли — бьет воздушно-целыми В воздух, убиваемый кистенями белыми. И двойного запаха сладость неуживчива: Борется и тянется — смешана, обрывчива. Надежда Мандельштам говорила, что стихотворение посвящено двум женщинам, ей и Наталье Штемпель Штемпель «Мандельштам в Стихи гумилева которые легко учатся 12 строк. Противопоставление «кисти вместе с звездами» наводит на мысль, что речь идет о двух видах цветов, одни в виде кистей, другие — похожи на звезды. Черемуха — действительно цветет кистями. Но цветы груши стихи гумилева которые легко учатся 12 строк более напоминают звезды, чем цветы черемухи. Или Мандельштам настолько не разбирался в цветах, или один из образов оказался превалирующим, как бы он ни старался подчеркнуть двойственность, новую влюбленность. Впрочем, «цветы и звезды» - эта пара была также в «Прекрасной мельничихе». Приводить цитату, пожалуй, стихи гумилева которые легко учатся 12 строк буду — либретто специально пишут так, чтобы слушатель не отвлекался от музыки. Просто еще одна связанная романтическая пара: «цветы и звезды». Одна женщина, все та же, «прекрасная мельничиха», и все «цветочки и звездочки» говорят о ней одной. Поэт предпринимает попытку воссоздать романтическую смерть понарошку, смерть от любви. Понятно желание удержаться в таких обыкновенных пределах: два цветка, две женщины, две стихи гумилева которые легко учатся 12 строк. Однако эта сладость сама нестойка, «неуживчива». Она старается осуществиться, но распадается, растворяется, «борется и тянется — смешана, обрывчива». Стихотворение написано в мае 1937 года — уже мало что можно поделать. Поэт знает, что уже мертв, он принял решение и оно непоколебимо «Я к смерти готов», Аверинцев, «Судьба и весть Осипа Мандельштама»но в то же время, стихи гумилева которые легко учатся 12 строк пишет Гаспаров, он «любит жизнь и хватается за жизнь — на фоне смерти эти переживания делаются особенно острыми» «Три поэтики Осипа Мандельштама». Однако возвращение невозможно, круг уже разорвался. Больше не встать на эту карусель, как ни старайся воссоздать ее, как ни заклинай черемуху. Остались: овраг, звезды, черемуха. Гибель на самом деле. Обернемся только еще один раз, на стихотворение 1931 года, три года до первого ареста Мандельштама, семь — до второго. Когда подумаешь чем связан с миром, Стихи гумилева которые легко учатся 12 строк сам стихи гумилева которые легко учатся 12 строк не веришь — ерунда! Полночный ключик от чужой квартиры, Да гривенник серебряный в кармане, Да целлулоид фильмы воровской. Довольно кукситься, бумаги в стол засунем, Я нынче славным бесом обуян, Как будто в корень голову шампунем Мне вымыл парикмахер Франсуа. Держу пари, что я еще не умер, И как жокей ручаюсь головой, Что стихи гумилева которые легко учатся 12 строк еще могу набедокурить, На рысистой дорожке беговой. Держу в уме, что нынче тридцать первый Прекрасный год, черемуха цветет, Что возмужали дождевые черви, И вся Москва на яликах плывет. Нетерпенье — роскошь, Я постепенно скорость разовью. Холодным шагом выйдем на дорожку, Я сохранил дистанцию мою. Мы видим момент, когда разрывается, возможно, в который раз, круг. Казалось бы, дело происходит на ипподроме, на кольцевой беговой дорожке, однако выходит на нее «не юноша, не вьюн» из варианта стихотворения — вечное кружение закончилось: выходит мужчина, понимая свой путь, осознанно, «холодным шагом». Он ступает на последний, сколько бы времени он ни продлился, прямой и отчетливо видимый путь, различая его до конца, до червей. Те, которые будут глодать тело павшего? Или разжиреют в толстые пальцы вождя «Мы живем, под собою не чуя страны…», 1933? Его пальцы уже не отвратительны «Ариост», тоже 1933? Радуют, как в другом тексте: «почуяв на своем темени ледяную нашлепку, Парнок оживлялся» «Египетская марка», 1927. Наконец не скрываясь, открыто, пронзительно, весь год прямой, колючий, как вершащая его единица — «тридцать первый»цветет для поэта его черемуха. Побеждает надежда Архив Осипа Мандельштама его вдова называет «кучкой стихов» или «горсткой», подчеркивая невесомость и хрупкость, но в «Книге третьей» упоминается «папка». Вот она-то, толстая папка, с трех сторон туго завязанная, поселилась в нашем доме стихи гумилева которые легко учатся 12 строк 1946-го. Я пошла тогда в 6-ой класс. Что до папки нельзя дотрагиваться, я знала, но, увы, нарушала запрет: оставшись стихи гумилева которые легко учатся 12 строк в одиночестве, замирая от ужаса и радостного предчувствия, доставала ее из папиного стола и развязывала неподатливые со страху шнурки. Лежали в папке 58 автографов Осипа Мандельштама, 28 листов прижизненной машинописи и тексты всех ненапечатанных стихов, восстановленных по памяти его вдовой. Архив поэта в доме не прятали, его хранили и он работал. Мама аккуратно и красиво перепечатала каждое стихотворение, отец сложил три копии - первый экземпляр выглядел как настоящая книжка, два других были оставлены для работы: каждое лето На самом большом и удобном столе появлялся экземпляр «Полного собрания ненапечатанных стихов Осипа Мандельштама». Отец открывал самодельный томик и провозглашал не без торжественности: - Куда как страшно нам с тобой. Ровным голосом, почти без всякого выражения она дочитывала стихотворение до конца. Отец переворачивал страницу и произносил название или первую строку следующего. Так продолжалось час, другой, третий. «Московские стихи», «Воронежские тетради». Меня на чтения не приглашали, но и не гнали, и я обязана Трудность стихов не смущала: само собой разумелось, что таинственная и прекрасная стихия слишком высока для того, чтобы быть понятной. Осьмигранные плечи мужицких бычачьих церквей легко отпечатывались в памяти и не требовали объяснений, суть образа доходила до сознания подростка. Может быть, таково свойство великих стихов? Отец отвинчивал колпачок авторучки. Я настораживалась: теперь должно было произойти главное, ради чего вдова поэта и приезжала к нам: в текст стихи гумилева которые легко учатся 12 строк дополнения, появлялись новые варианты, стихи гумилева которые легко учатся 12 строк слова и строки. Со стороны они напоминали заговорщиков, друг друга понимали с полуслова. Отец протягивал машинописную страничку. В текст вносилась поправка. Штемпель; в другой раз — «Меня преследуют две-три случайных фразы…»; потом — «Детский рот жует свою мякину. » и «Я скажу это начерно, шепотом. Наконец наступил день, когда, закончив чтение, она перелистала самодельный томик и вслед за «Пусти меня, отдай меня, Воронеж…» вписала четыре строки: Лишив меня морей, разбега и разгона И дав стопе упор насильственной земли, Чего добились вы? Блестящего расчета: Губ шевелящихся отнять вы не могли. Они появились последними как символ победы Слова над властью. Работа над корпусом была завершена. Слово «публикация» впервые прозвучало уже после смерти Сталина. Не глядя, ткнула пальцем в мою сторону: — Она доживет. Затем, обернувшись вместе со стулом ко мне, сообщила, что назначает меня хранителем-наследницей архива. Она составит документ, который послужит доказательством: стихи, сохраненные в нашей семье, действительно принадлежат Мандельштаму, список тщательно выверен и расположен в правильном порядке. А также — удостоверяющий мои права на него. Разумеется, об официальном завещании стихи гумилева которые легко учатся 12 строк быть не могло. В ваших руках находится единственный проверенный и расположенный в правильном порядке экземпляр стихов моего мужа. Я надеюсь, что после моей смерти вам когда-нибудь придется ими распоряжаться. Я хотела бы, чтобы вы считали себя полной собственницей их, как если бы вы были моей дочерью или родственницей. Я хочу, чтобы за вами было бы закреплено это право. Что должна была испытать в такую минуту стихи гумилева которые легко учатся 12 строк настроенная литературная девица? Тут было все, что требуется для счастья: дело, которому стоит посвятить жизнь; служение русской литературе; опасность. Красивые слова затеснились в моей голове. Громче других звучал рокочущий баритон, он веско произносил: «С риском для жизни сберегла. «С риском для жизни. » — это было упоительно! И, Боже правый, относилось ко мне. Она сделала нечто ужасное - заговорила о деньгах: — Имейте в виду, это когда-нибудь будет стоить очень дорого. Это не только стихи, это —деньги. Господи, она все испортила! Рокочущий баритон горестно умолк. » — заорал стивенсоновский попугай. Теперь, жизнь спустя, я ее понимаю: упоминание о деньгах, оскорбительное для юношеского максимализма, было продолжением войны, которую она вела с государством. Меж тем, потирая руки и плотоядно улыбаясь, При жизни ее поколения? Пока я еще буду ходить в «девчонках»? Бред, да и только. Но не даром она звалась «Надеждой»! Спустя всего 3 года, 2 месяца и 25 дней драгоценный груз папки был передан моим отцом в созданную при ее участии «Комиссию по литературному наследству Мандельштамовские строки приведены в том варианте, как они вписаны рукой Старик, не похожий на Мандельштама Продукция Москвошвея выводила Осипа из себя. Пиджак, кусающийся дешевой шерстью, жал в плечах. И одноименная эпоха была скроена совершенно бездарно. Году в 30-м Мандельштам, перечислив признаки ее озверения, назвал правителя «рябым чертом» и внезапно понял, что живет в аду. С тех пор он читал Данте как путеводитель. С Москвошвеем Осип расстался безболезненно: купили по случаю отрез дорогого сукна и заказали первоклассному стихи гумилева которые легко учатся 12 строк костюм. Надежда Яковлевна пишет, что в таком и «стучать сапогами» было легче. Он же сочинял, расхаживая по комнате, потом записывал. «Стучать сапогами» - это «сочинять стихи гумилева которые легко учатся 12 строк. Как в «Квартире»: Давай же с тобой, как на плахе, За семьдесят лет начинать, Тебе, старику и неряхе, Пора сапогами стучать. Здесь, обращаясь к самому себе с требованием писать стихи - гражданские, Мандельштам не назвал одного имени, но произнес пароль к нему. С недавних пор я знаю ключ к паролю. Мандельштам ходил по новой квартире, взбешенный. Пастернак посоветовал писать стихи раз есть квартираимея ввиду стихи, которые могли бы напечатать. А такие стихи пишутся за столом. Обживаться в квартире, писать стихи на продажу, читать пеньковые передовицы и слушать рапсодии Крупской? «Квартира» - это ответ Борису. Это стихи оказавшегося в аду свободного человека о цене, которую он платит за свою свободу. Теперь пора расшифровать пароль: «Почему ты вдруг взялся за стихи: ведь раньше ты никогда их не писал? » - спросил ученик. «Это внутренний голос, явившийся во сне, велел мне не уходить, не очистившись поэтическим творчеством», - ответил он. У Мандельштамов с середины 20-х были документы на загранпаспорт. Когда Надежду Яковлевну спросили, отчего они не уехали, она сказала: «А вы помните, почему отказался бежать Сократ? » Да, я убежден, что в предпоследней строфе «Квартиры» зашифровано имя Сократа. Он начал сочинять стихи в ожидании казни. Он знал, «как стихи гумилева которые легко учатся 12 строк плахе за семьдесят лет начинать». Он остался верен себе и заплатил за это жизнью. Думаю, тогда в полупустой квартире Сократ был собеседником Осипа. С ноября 33-го, когда была написана «Квартира», до ареста Мандельштам сочинил стихи про «Кремлевского горца», потом цикл восьмистиший. Восьмистишия, мне кажется, - это лучшие на тот момент его стихи, потому что они написаны поэтом, преодолевшим страх. Венозной толпе, отравленной хлороформом эпохи, они могли бы служить кислородными подушками. Стихи про Сталина Осип читал всем знакомым. Дочитать до конца удавалось не всегда — некоторые сбегали. Это напоминало русскую рулетку: каждый новый слушатель как патрон в барабане, - холостой, если не донесет. «Я к смерти готов», - говорил он зимой Анне. И в ожидании ареста спрятал в каблук «записку от черта» - лезвие. Когда в мае 34-го его забирали на Лубянку, он надел тот самый костюм, и мы можем оценить мастерство первоклассного портного по тюремной фотографии. Мандельштам ошибался, когда думал, что его расстреляют, - убивать первых поэтов в 34-м кремлевский горец еще опасался. Он умрет в конце 38-го в лагере, арестованный по доносу писателей. Умрет от истощения и голода, как крестьяне, тени которых привиделись ему холодной весной 33-го в Крыму, и смерть которых он не мог простить «мужикоборцу». «Не то чтобы мы сами трусили, но, пожалуй, сидит и в нас какое-то малое дитя - оно-то всего этого и боится. Постарайся же его разубедить, чтобы оно не страшилось смерти, точно буки. » январь 2013 — ноябрь 2015 Источники: Платон. Zakurenko Последний эллино-христианский поэт умирал, как и подобает последнему христианину — с верой в воскресение мертвых и, как пристало последнему эллину, с привкусом сладости на спекшихся губах. Вкус цикуты и вкус сахара — столь любимого Мандельштамом, в эти мгновения смерти соединил последнего свободного эллина и последнего свободного стихи гумилева которые легко учатся 12 строк. Кривая насмешка эпохи афинского демоса и суровый прищур эпохи советского плебса, сладость и смерть, имя и лик у краев выгребной лагерной ямы. Ныне несть ни эллина ни христианина — мы, потомки демоса и плебса, света и шумных крестьянских сходок — и слова, сказанные столь всерьез, что за ними должна была последовать смерть — стали всего лишь цитатами в многочисленных трудах всевозможных ведов. Можно ли, не будучи ни эллином, ни христианином, понимать того, кто ради эллинства и христианства умер? Умирает ли исследователь поэзии как умирает поэт и как умирает, оставаясь в своем непрекратимом выкрике непонятой поэзия? Бьется в руках опытного птицелова, и задыхается, не умея вылететь в небо. Что мы можем сказать о слове того, кто видел основу слова в Слове и в теле, подсвеченном и пронизанном огнем дельфийских алтарей? Сама интуиция Мандельштама, противостояние миру подмены, миру приблизительности делали его изгоем, отщепенцем в народной семье, и тяга к семье, изгнавшей своего короля Лира, и лира в руках у короля, изгнанного семьей — вот конфликт, не снимаемый никакой рациональностью. Мы знаем стихи гумилева которые легко учатся 12 строк как уровень, как высшую планку поэзии стихи гумилева которые легко учатся 12 строк но что более противоположно и планке, иерархии, чем путь по лезвию границы — между эпохами и словами, нормами и безумием. Как измерять отсутствие меры? И как отмерить меру неизмеряемого? Дело не в ошибках прочтения или неумении анализировать. Дело ровно в обратном — в умении анализировать и наличии прочтений. Но Мандельштам не писал стихов. Он жил стихами и поэтому желающий понять его последнесть, изгойство — должен уйти из мира анализа и понимания в мир целостности — тот самый, в который возвращается слово, стихи гумилева которые легко учатся 12 строк с первоосновой жизни. Скажу еще резче — Мандельштамом можно лишь жить: в том же тонусе, с той же нотой последнего стояния, и нет ничего более чуждого Мандельштаму — чем конференция памяти Мандельштама или конкурс имени Мандельштама. Может ли быть конкурс между жизнью и смертью, свободой и рабством?. Жизнь может комментировать лишь равная ей — смерть. И смерть понимается лишь как звено в цепи жизни, о чем говорил еще молодой поэт, но о чем забыло уже немолодое время оценок. Мир, воспетый Мандельштамом — от теннисных кортов и красного вина, через римские вигилии и скошенный временем каблук — предметность и вещественность столь же эллинская, сколь и вневременная. Смерь вещей есть смерть и мира, заполненного вещами, но воскресение мира еще не есть воскресение вещей. Чтобы вещи и мир жили, слово имя, энергия и сущность вновь должны соединиться в усилии жизни, то стихи гумилева которые легко учатся 12 строк в усилии поэзии, как целеполагания жизни. Поэзии не в смысле написанных текстов, но в смысле творчества, которое одно лишь сохраняет в раковине шум океана. Сопротивление отчаянию Странная моя жизнь, начавшаяся в начиненном оборонкой городе-тупике во времена, когда имени Мандельштама как бы не существовало, странным же образом оказалась связанной с его поэтическим словом. Жизненное стихи гумилева которые легко учатся 12 строк складывалось по правилам платоновского котлована, так что ни оброненной учителем фразы о поэте, ни шепота сверстника по секрету, ни строчки самиздатовской машинописи в нем не предполагалось. Тонкий слой почвы легко разрушается и уносится, а на разломах камня его и вовсе нет. Пустыня — не обязательно нечто обширное и безлюдное. Котлован замыкал человека так, что он обречен был стать разновидностью псевдо-социализированного маугли, то есть существом, отброшенным в некую поскольку пишу о себе, то не стесняюсь сказать человекообразность с так называемой грамотностью и навыками простейших действий, позволяющими имитировать небольшой набор образцов жизнеустройства. Приостановленное существо, отсеченное от источников, питающих ростки человеческого, может таковым и остаться, не узнав даже о своем положении, если не произойдет вдруг удар такой силы, который поставит под сомнение это полу-существование, сделает видимой его неполноту и неполноценность, полоснет очевидностью дикого незнакомства с миром, непонимания всего и вся. Катастрофа прерывает ход времени. Зависаешь в тисках, когда ты уже и одновременно еще невозможен. Отсутствие, неспособное себя узнать. Душевному или еще какому-либо снаряжению, чтобы разобраться в происходящем, неоткуда было взяться. К действию, как ни странно, приступило тело. Оно начало скитаться и странствовать. Спасением было просто идти. Пешком из города в город, вдоль реки, около моря, через лес, теряться, пересекать, переносить. И вот на этих долгих тропах отчаяния мне стало заметно во мне же мерцание какого-то нового взгляда. Скажем, камень у дороги, привычнейшая вещь, и слово «камень» привычно, и от всей этой привычности сотни раз проходишь мимо самой каменности. Вдруг мгновение другого зрения, которое успевает видеть до налета хищников привычного, и ты обнаруживаешь невиданное, неназванное создание. Ступор, страх, ужас, смешанные с восторгом. Каменность, в которой, казалось, сосредоточено присутствие всего разрешившегося веществом мироздания, наваливается тяжело, испытывает, но потом щадит, исчезает, опустив занавес обыденного восприятия. Опаздывающим пониманием понимаешь, что в тот момент открытия другого не только мир был другим, но и ты сама была другой — смогшей так видеть. Хождение по свету давало подсказку о причине хождения. Устойчивое ощущение инаковости мира, открывшейся в этих вспышках инопланетного зрения, делало невыносимой доставшуюся в наследство от котлована немоту. Их вообще не было. Оказалось, что обычная речь никак не сообщается с обнаруженной новизной. Всё более явственной становилась нехватка другого слова, освобожденного, родственного тайне живых состояний человека. Не сразу, но оно встретилось. В попытках поднять наилегчайшее и неподъёмное - выбраться из котлована перемещения в пространстве этого не обеспечивали - я прибивалась к книжной культуре. В одном замечательном книжном шкафу обнаружились зажатые между книгами и стенкой съежившиеся в гармошку листки. Это были стихи «Нашедший подкову». Чтение ошеломило, бросив в незнакомый русский язык. Слова те же, но вызревание смысла происходило головокружительным образом. Как иногда собираются птицы в стаю для дальнего перелета, и вдруг в поднявшейся в небо россыпи оживает сгущающийся рисунок танца, так поверх строк и строф из слов-птиц вырастал живой рисунок смысла. Такой язык, с его тайной слово-птичьих перекличек, взлетающими смыслами, тяготением к многомерности, нес в себе жизнеутверждающее бесстрашие, он сообщал мысли, им выговариваемой стихи гумилева которые легко учатся 12 строк в его среде возникающей, невероятный импульс поиска и обновления. Как это ни покажется странным, но именно встреча с таким поэтическим языком придала смелости повернуться к моему главному врагу — отчаянию, сопровождавшему меня с первой осознаваемой минуты, и здесь, в стихотворении, выраставшему как неодолимое. Отчаяние передавалось от автора, на глазах которого происходило умирание огромной светоносной эпохи, эпохи эллино-христианского понимания человека. Оче-видность умирания, когда эпоха еще не стала далеким прошлым, еще не стерта «звук еще звенит»её обреченность и в то же время присутствие в форме разных еще, обостряло боль. Эта боль, помноженная на мое личное отчаяние, возвращала в пустоту котлована наилучшее доказательство случившегося срыване ведающую пустота никогда не ведает о происшедшем с человечеством. Подкову, даже если бы и нашли, некому было бы оживить воспоминанием. О, как отчаяние умело погружать меня в упоение обделенностью и невозможностью всходов окаменелого зерна. Возникал соблазн признать его победу и поставить точку. Если бы не судьба поэта… И снова вхожу на корабль. Мореплаватель стихи гумилева которые легко учатся 12 строк немного мыслитель. Он может знать, что путь начинается с нехватки непонятно чего, и непонятность пространства с этой нехваткой схожа. Вот сосны, корабельный лес, - союзники мореплавателя. Они тоже рвутся в пространство, «забывая верхушками о корнях». Но человеку пространство, если и может помочь, то не восполнением, а прояснением и подтверждением нехватки и этим, не отдаляя, а приближая к корням. Да, сумасшедшая устремленность к миру одаривается переоткрытием его, и притяжение пространства меркнет в составе других тяготений. Его событие относится к великому «да» вселенной, таинственно держащееся посреди пустотного «нет» и стихи гумилева которые легко учатся 12 строк смешивающееся с ним. Мы не уважительны к веществу, пустив его на гипертрофированное перемалывание в вещи. Даже различия стихий — ничто в сравнении со значительностью вещества и появлением нас в его колыбели: «Воздух бывает темным, как вода, и все живое в нем плавает как рыба…» Вещество — это урок человеку. Возведенное из разрешенных состояний, а разрешенным является то, что есть, оно двигалось к полноте наполненности энергией и красотой живого, плавниками расталкивающего «сферу, плотную, упругую, чуть нагретую». Скачок от вещества к человеческому виден по лицу. Лицо говорящего миру «да» легко отличаемо. Оно есть «точный слепок с голоса». Человеческое «да» посреди «нет» - главное дело человека. Стоит начать организовывать это дело, строить опоры, гнать коней, «высекать искры из кремня», и дело рушится. Природная социальность, склонная к накоплениям, конвейерам, ускорениям не ускоряемого, имитациям, главному делу человека не служит. В стихах от первой строки к последней построены ступени, подымающие от исчерпанного «мы». Происходит событие появления в человеке не - я, того другого я, распознающего нехватку себя. «и мне не хватает себя самого» «говорю не я» «я сам ошибся» «говорим» «мы говорим» 99. Еще одна ода миру? В белом раю лежит богатырь: Пахарь войны, пожилой мужик. В серых глазах мировая ширь: Великорусский державный лик. Только святые умеют так В благоуханном гробу лежать; Выпростав руки блаженства в знак, Славу свою и покой вкушать. Разве Россия не белый рай И не веселые наши сны? Радуйся, ратник, не умирай: Стихи гумилева которые легко учатся 12 строк и правнуки спасены! Это стихотворение, написанное в разгар Первой мировой войны в декабре 1914 г. Герой-богатырь уже далек от войны: он лежит, вкушая покой, он познал блаженство. И это именно покой богатыря, в серых глазах которого видна мировая ширь. Вообще в поэзии Мандельштама тот, кто лежит, вполне может быть деятельным и сильным. Покой не отменяет активности. Кстати, в начале XX века в России издавался еженедельник для народа газета, затем журнал под названием «Воин и пахарь» — не отсюда ли пахарь войны? Герой стихотворения находится в необычном хронотопе. Неясно, жив он или мертв лежит в благоуханном гробу, но к нему обращен призыв не умирайв раю он или на земле. Однако даже самый лучший госпиталь — место скорее страдания, чем блаженства. Возможно, дальше, в девятой строчке, речь идет о русских снегах, недаром стихотворение написано в декабре. Но это все-таки слишком приземленное прочтение. Ведь и в русском фольклоре, и в русской литературе есть выражение пресветлый рай. И в трудах Буслаева по древнерусской литературе: Раю мой, раю, пресветлый раю, Красота неизреченная! Примеры взяты из Национального корпуса русского языка. Впрочем, и белый рай у авторов начала XX столетия тоже имеется. У Ахматовой есть строки: В белый рай растворилась калитка, Магдалина сыночка взяла. Для Мандельштама же главное в том, что рай находится в России, дома, здесь. О богатыре говорится с подчеркнутым уважением. Но в вопросе Разве Россия не белый рай? Лирический субъект словно наставляет своего адресата: не надо умирать, не надо приносить себя в жертву, не надо красивых жестов. А дальше идет, как в акафисте и положено, обращение к святому — ратнику. Стихотворение насыщено высокой лексикой: великорусский, державный, лик, благоуханный, блаженство, вкушать, ратник. В словаре оно описано как калька с греческого ευώδης. Прилагательное благоуханный в поэзии Мандельштама встретилось всего дважды. Второй раз — тоже в «церковном» контексте. У героя несколько наименований: богатырь одновременно и сильный человек, и воинпахарь войны, пожилой мужик, ратник. Заметим, что последнее слово могло обозначать и солдата государственного ополчения информация, как и прежде, из Словаря современного русского литературного языка. Возможно, в слове ратник содержится официальное, почти терминологическое указание на статус героя. Показательно, что в тексте нет европейских заимствований, единственный грецизм вошел в русский язык через церковнославянский. Очень много слов положительной оценки: рай, лик, благоуханный, святые, слава, покой, блаженство, веселый. Важно, что богатырь, пахарь войны, пожилой мужик, ратник и не названный прямо ратай — это обозначения сильного человека. Конечно, еще здесь есть и переклички с державинским «Что ты заводишь песню военну…»: Что ты заводишь песню военну Флейте подобно, милый снигирь? С кем мы пойдем войной на Гиену?